Русские женщины (47 рассказов о женщинах)
Уроки они теперь учили начиная с двух часов, как только Иван возвращался из школы.
— Болван! — кричал Валерий за стенкой. — Тупица! Тварь!
Вполне возможно, имел в виду и себя.
Однажды, в какой-то особенно громкий день, Лина не выдержала. Вышла на площадку, позвонила в дверь.
Открыл разъярённый Валерий. Где-то глубоко в квартире всхлипывал мальчик.
— А Лукас у вас на продлёнке? — зачем-то спросила Лина.
Валерий, ни слова не сказав, ушёл в кухню, долго чиркал там спичками — от злости не мог прикурить. Лина пошла следом. Кухня была заставлена банками с соленьями, вареньями, овощной икрой, компотами. Над форточкой висели длинные нити сушёных грибов, похожие на какие-то страшные бусы.
— Зачем вы с ним так?
— Что? — не понял Валерий. — А, вы заступаться пришли?
— Я каждый день слушаю, как он плачет.
— Ясно, — кивнул Валерий. — Жалко стало, да?
— С Лукасом вы по-другому общаетесь. Вы его любите. Но Ваня ведь тоже ваш сын.
— А вам не приходило в голову, — взревел Валерий, — что у каждого ребёнка своя кредитная история? Это дерьмо мне всю жизнь отравило! Гнилой насквозь.
Валерий выругался сквозь зубы полушёпотом — так обычно делают женщины.
— Ребёнок не может быть гнилым, — сказала Лина.
Валерий так вдавил окурок в блюдце, будто это был виновник дефолта и его личный враг. Потом выбежал с кухни и начал метаться по всей квартире, собирая в большой пластиковый пакет какие-то вещи. Лина заметила ботинок, книгу, спортивные штаны…
— Папочка, не надо! — вопил Ваня, пытаясь остановить отца, но тот легко стряхнул его с руки, как упавший листик с дерева. Лина не знала, что делать, — зачем она во всё это ввязалась? Зачем ей чужие беды, если она и свою-то не может пережить?
Валерий набил наконец пакет доверху, открыл дверь и с удовольствием вытолкнул из квартиры сначала Ваню, а потом Лину.
— Попробуйте сами! — торжествующе сказал он.
Лина попыталась обнять мальчика, но он отшатнулся, как чужой пёс. Сел на пол в коридоре.
— Тебе тринадцать, да? — спросила она просто для того, чтобы хоть что-нибудь спросить.
Ваня просидел на полу почти целый час, потом всё же согласился умыться и зайти в комнату.
Лина не сомневалась — сейчас придёт Муся и заберёт сына, но за стеной было тихо, как при соседе-бирюке.
— Ваня, — позвала с кухни, — ты картошку варёную любишь? Или жареную?
Они поели вдвоём, это было приятно. Ваня сидел рядом, и от него пахло знакомым, почему-то ленинградским запахом. Глаза опухли от слёз.
— Телевизор включить? Или сразу ляжешь?
Когда мальчик уснул, Лина разобрала пакет с его вещами. Повесила школьный жилет на плечики, рядом с Сашиным пиджаком. Брюки нужно было погладить — и это тоже оказалось приятно. В левом кармане — дырка, Лина зашила её, смакуя каждую секунду.
В тот вечер она засыпала, думая: сегодня у меня есть ребёнок.
Наутро за Ваней тоже никто не пришёл. И сами не открывали — Лина хоть и боялась Валерия, но всё же с утра исправно жала на кнопку звонка. Безуспешно.
Ваня спал, а ведь ему нужно в школу! Лина не знала, как разбудить его, чтобы не напугать. В конце концов просто раздёрнула шторы, и мальчика пробудил яркий свет из окна.
— Будешь завтракать?
Ваня сказал, что будет.
— Мне куда сегодня приходить? — спросил он.
— Ко мне. Я буду ждать.
Мусю она встретила только к вечеру — та выносила из квартиры раскормленный чемодан. Увидела Лину и жарко вспыхнула:
— Линка! Я сама в шоке! Но Валерий упёрся: пускай, говорит, она попробует, прежде чем нас осуждать. Мы едем в Москву на время. Лукас у бабки. А Ваня — пусть он правда у тебя поживёт, ты не против? Бабка с ним тоже не справляется.
Лина вспомнила бабушку-Баха, её суровое, непрощающее лицо. И как сладко она щебетала за стеной с крошечным Ваней.
— Пусть поживёт, конечно. Но всё это неправильно.
Муся махнула рукой:
— Скоро сама поймёшь. Не подержишь дверь? Чемодан, зараза, не проходит.
Лина гадала: что же такое она должна понять? Ваня вёл себя тихо, как рыбка, — из школы приходил вовремя, ел, смотрел телевизор. Говорить с ним было мучительно — он отвечал так скупо, как будто тратил с каждым словом не слова, но деньги.
Кстати, о деньгах. Мусе даже в голову не пришло оставить сыну хоть сколько-то, — скорее всего, она об этом просто не задумалась. А может, Лина казалась ей обеспеченной — кто знает? Но сбережений у Лины не было — то, что платили за уроки, она сразу проживала. Ваню нужно было кормить мясом, он рос — и ел с такой неряшливой жадностью, что Лина выходила из кухни.
В её кошельке всегда лежала неприкосновенная купюра — на чёрный день. Для Лины — вполне крупная.
Однажды днём, когда Ваня был в школе, а Лина ехала от ученика, её как будто дёрнул кто-то изнутри — проверить кошелёк.
Купюры не было.
Лина решила, что сама где-то обронила. Или в магазине вытащили. Расстроилась, конечно, и, чтобы прикрыть прореху в чувстве безопасности, тем же вечером положила в кошелёк другую купюру. Номиналом пониже.
Через день исчезла и она.
— Ваня, ты, случайно, не брал у меня деньги? — спросила за ужином Лина.
Мальчик выронил вилку.
— Нет, не брал, — почему-то басом сказал он. — А много пропало?
Лина промолчала. И не придумала ничего лучше, как спрятать кошелёк. Теперь он постоянно лежал в секретере, под ключом, и Лина часто забывала достать его перед тем, как выйти из дому, — всё это было очень неудобно.
— Вас в школу вызывают, — сказал ей Ваня спустя неделю после этой истории.
— Что случилось? — испугалась Лина.
— Математичка. Бесит вообще. Только ко мне придирается, орёт.
Лина пошла в школу, представилась тётей. Математичка оказалась прелестнейшей — как из девятнадцатого века. Длинная юбка, волосы зачёсаны кверху, бледные пальцы в мелу.
— Не знаю, что делать с вашим Иваном, — развела руками учительница. — У него сплошные двойки! На контрольных пишет только свою фамилию на листе, и ту — с ошибкой. Но ведь он не умственно отсталый. Нужно сидеть с ним дома — и упрямо решать задачи, одну за другой!
Вечером Лина позвала Ваню в кухню, где светлее. Раскрыла учебник. Мальчик послушно сгорбился над тетрадью, от него пахло горьковатым по́том. Так пахнут осенние цветы — бархатцы.
— Читай условия, — велела Лина.
— «Призвал царь к себе Ивана и велел помочь ему поделить своё царство:
„Вот тебе карта. На ней всё моё государство как на ладони. Я на старости лет хочу пожить с Царь-девицей спокойно и потому оставляю себе только 54/90 от своего государства. А остальную часть надо разделить между моими четырьмя сыновьями, чтобы каждому осталась одинаковая по размеру часть. Ты уж их не обижай, Ванюша!“
Пошёл Иван со своей бедой к Коньку-Горбунку.
Что же посоветовал ему Конёк?»
Лина обрадовалась, что задачка такая лёгкая, но Ваня смотрел в учебник несчастным взглядом.
— Видишь, — решила подбодрить, — задачка про тебя. Про Ивана…
— …дурака, — уточнил мальчик.
Лина смутилась.
— Что мы с тобой примем за единицу?
— Не знаю.
— А ты подумай.
— Не хочу.
— Хорошо, я подскажу. За единицу мы примем всё государство.
Она объясняла решение, думая, что на самом деле, скорее, государство принимает свой народ за единицу. Точнее, за ноль.
Но вслух спросила:
— Ты понял? Сколько осталось всем детям?
— Тридцать шесть девяностых.
— И как узнать, сколько достанется каждому?
Ваня молчал. Глаза у него были не голубые, как у Валерия, а ярко-синие.
— На что нужно разделить тридцать шесть девяностых?
— Не знаю.
— Сколько сыновей у отца?
— Да не помню я, сколько сыновей у этого отца! Мне… на этого отца, и на его сыновей, и на коня этого горбатого! В гробу их всех видал, в белых тапках!
Лина заплакала. Занятие окончилось.
А утром, за завтраком, Ваня сказал вполголоса:
— Девять девяностых.