Русские женщины (47 рассказов о женщинах)

— Я идеальная мать, идеальная супруга, идеальная любовница… — перечислила она.
— Я не спорю, — понуро согласился я.
Спорить и вправду тут было не с чем. Некоторые нюансы, конечно, имеются. Ремарки, уточнения из тех, что в договорах на получение кредита в конце мелким шрифтом не меньше страницы занимают, но на то они и ремарки.
— А ещё я идеальный бизнесмен! — подвела жена триумфальную черту. — Такие, как я, тащат на себе всех вас, русских писателей, всю вашу русскую литературу!
— В том-то и дело, что ты совершенно идеальна, — миролюбиво пояснил я. — А для рассказа нужен конфликт, желательно внутренний.
— Тебе со мной не хватает конфликта?
— Не хватает, — ответил я с задиристостью домашнего тихони, отчаянно дерзящего дворовой шпане. — Еврейки, кавказки, азиатки мстят, скандалят, лезвия, суицид, а русские тихо терпят.
— Конфликта ему мало, — повторила жена с задумчивостью человека, принявшего страшное решение.
— Для рассказа мало, а для жизни в самый раз.
Но было поздно.
— Я тебе устрою внутренний конфликт, — сказала жена тем тихим голосом, который предвещал неотвратимую кару. — Напиши, что у тебя нет денег, что ты просишь у меня пятьсот рублей, когда идёшь пить пиво.
— В моей семье такая традиция — деньги хранятся у женщин.
— Не важно. Это и есть внутренний конфликт, ведь унизительно, что у тебя никогда не будет денег, машины, ты никогда не сможешь подарить мне бриллиантовые серьги!
Я вздохнул. Были в наших отношениях бриллиантовые серьги, пусть некрупные, да, и бриллианты так, осколки, но всё же натуральные. Я не стал спорить, выразив лицом эмоциональную гамму, вмещающую всё от «вроде согласен» до «категорически против».
Мною в последнее время овладел какой-то скептицизм обречённого. Писательство совсем меня довело, сочинения мои публикуют неохотно, премиями обносят. За полчаса до этого разговора, возвращаясь домой, я услышал пение соловья и не поверил. Ну какие соловьи в центре города. Наверняка колонки в ветвях припрятали, чтобы звуки природы имитировать. Собянинские штучки. Короче, сплошное разочарование. Я решил встретить аргументы жены молчанием. Как мудрец. Тем временем она израсходовала запас злости, перевела дух и сжалилась:
— Я тебя понимаю, ты красивый мужчина и не любишь работать.
Я согласился. Трудолюбие и вправду мне несвойственно, а утверждение о моей внешней привлекательности не вызвало во мне протеста.
— Так о чём ты собираешься писать? — спросила наконец жена.
У меня зачесалась голова, и я почесал. Зачесался нос, я и нос почесал. После всех почёсываний я вздохнул и решил рассказать одну историю.
Был я в те времена ещё юн. Уже не так юн, как бывает в юности, но тем не менее настолько беззаботен и отчасти свеж, что юность вполне можно было приписать мне как неотъемлемое свойство. Годов мне тогда было двадцать шесть, в периоды осеннего и весеннего призывов я по привычке избегал проживания по месту постоянной регистрации, хотя представители Министерства обороны мною уже несколько лет не интересовались. Я расходовал ночи на дискотеки, а дни на бесцельные, полные радости перемещения с приятелями и подругами. В те времена я тоже был достаточно хорош собой, чтобы не задумываться ни об утекающей жизни, ни о заработке, женщины уделяли мне внимание совершенно бесплатно, не требуя букетов и угощения. Следует признать, что сложившийся в отечестве мужской дефицит превращает любого, даже самого негодного гендерного моего собрата, в вожделенный дамочками плод. Так что мои достоинства относительны, как и законы Ньютона, сверкают в родной местности и блёкнут в краях иных. Что касается амбиций, то они у меня в те времена, возможно, имелись, но знать о себе не давали, родители из дома не гнали, а случайных заработков хватало на одежду. Короче говоря, у меня попросту отсутствовала необходимость трудиться, ведь большинство мужчин делают это, чтобы завоевать чьё-то сердце, а чаще тело, или избавиться от неуверенности в себе, передо мною же ни одна из этих задач не стояла.
Жизнь шла; убаюкиваемый собственной нетребовательностью, я, что называется, деградировал. Одним светлым сентябрьским днём, когда я качался на качелях в рыжеющих кущах нашего громадного двора, ко мне подошёл приятель, он был в мотоциклетном шлеме. Ко дню нашей тогдашней встречи приятель уже некоторое время этот шлем не снимал, мотороллер угнали, а привычка к безопасности ещё не успела выветриться. За год до этого его притёр троллейбус, он кувырнулся виском о бордюр, неделю провалялся в отключке, а потом рассказывал про светлый тоннель и белобородого дедушку, который звал за собой. Хирург, когда выписывал, сказал: мол, правильно сделал, что не пошёл за дедушкой. С тех пор всё время в шлеме. Так вот, этот самый приятель попросил уступить ему качели и, раскачиваясь, сообщил, что уже некоторое время захаживает в районную больницу обедать. Трюк заключался в том, что, называя вахтёру вымышленную фамилию доктора, к которому он якобы был записан, приятель проникал на территорию лечебного заведения, где мог всласть лакомиться едой в столовой и заводить шашни с дамочками из персонала. Поварихи наваливали пюре и мясо под честное слово, не требуя никаких доказательств недуга, а медсёстрам и стажёркам требовалось только одно, совершенно иное, доказательство, которое приятель, к обоюдному удовольствию, и предъявлял, запираясь с ними в подсобках и ординаторских. Я заинтересовался.
Уже следующий визит в медицинский бастион мы с приятелем нанесли вместе. Ради такого случая он оставил мотоциклетный шлем на прикроватной тумбочке, а я зачем-то заклеил пластырем палец. По коридорам шаркали старики и старухи, медсёстры явно надевали халатики прямо на бельё, а то и на голое тело, тарелки в столовой наполняли с горкой. Мне понравилось. Только концентрированный запах людей немного отвращал.
После второго моего больничного обеда, который я проглотил уже без мотошлемного приятеля, я собирался подойти поближе к молоденькой докторессе и очаровать её какой-нибудь банальностью, вроде просьбы послушать, как бьётся моё сердце, но путь мне преградила койка на колёсиках. На койке перевозили старушечью голову в редких пёрышках. Голова лежала на подушке, и только очень внимательный взгляд мог бы узнать в складках одеяла черты иссохшего, почти растворившегося тела.
— Молодой человек, помоги, чего стоишь, — дохнула сигаретами толстуха, катившая койку.
Я принялся вместе с нею направлять виляющее ложе, одновременно придерживая никелированную вешалку с пузырём капельницы.
Когда мы доставили голову в палату, где маялись ещё шесть таких же, толстуха поручила мне стопку стираных полотенец, которые требовалось отнести в соседнее помещение, затем дала ведро и тряпку, указав на пыльные плафоны в коридоре. Беспрекословно, отчасти из любопытства, отчасти из какой-то загипнотизированности, я выполнял все указания, немного, впрочем, удивляясь тому обороту, который столь быстро приняли мои больничные вылазки. Весь день напролёт я выполнял санитарно-гигиенические задания, закончив только к позднему вечеру. Видела бы меня мать, никогда бы не поверила, что её сын такой чистюля.
Напоследок толстуха выдала мне бутерброд и шоколадку, из провианта, полагающегося добровольцам. Так и выяснилось, что она приняла меня за одного из праведников, которые по собственному желанию, совершенно бесплатно, наведываются в больницу, чтобы оказывать посильную помощь. Выкурив по сигарете на лестнице, тогда курение в интерьерах ещё дозволялось, толстуха спросила на прощание, когда я смогу явиться снова. И я ответил, хоть завтра.
Так я начал оказывать отечественной медицине посильную помощь: протирал плафоны в коридоре, сортировал книги в библиотеке, менял воду в аквариуме с двумя едва живыми меченосцами, мыл линолеум, скрёб кафель, оттирал металл. Если официант наблюдает множество людей жующих, то я наблюдал людей преимущественно умирающих, и моя нервная система обнаружила себя весьма крепкой. Я видел адмиралов и контрадмиралов, серых от рака, как северная волна. Я видел некогда знаменитых актрис, которые не могли встать с горшка и звали на помощь. А однажды та самая толстуха, сочная баба с жопой, сиськами и щеками, угодила под «лендкрузер» юбилейной серии, переходя улицу в неположенном месте, и весь человеческий мусор нашего этажа — все притворяющиеся живыми, едва шевелящиеся мертвецы — оплакивал толстуху своими состоящими сплошь из физраствора и медикаментов слезами.