Т. 1. Стихотворения и поэмы Эдгара По в переводе Константина Бальмонта

  
 К ЕЛЕНЕ 
 
 (О, Елена, твоя красота…) 
 
 
 
О Елена, твоя красота для меня —
 
Как Никейский челнок старых дней,
 
Что, к родимому краю неся и маня,
 
Истомленного путника мчал все нежней
 
Над волной благовонных морей.
 
 
 
По жестоким морям я блуждал, нелюдим,
 
Но классический лик твой, с загадкою грез,
 
С красотой гиацинтовых нежных волос,
 
Весь твой облик Наяды — всю грусть, точно дым,
 
Разогнал — и меня уманила Наяда
 
К чарованью, что звалось — Эллада,
 
И к величью, что звалося — Рим.
 
Вот, я вижу, я вижу тебя вдалеке.
 
Ты как статуя в нише окна предо мной,
 
Ты с лампадой агатовой в нежной руке,
 
О Психея, из стран, что целебны тоске
 
И зовутся Святою Землей!
 
 
  
 ИЗРАФЕЛЬ 
 
 
…И ангел Израфель, струны сердца
 
которого — лютня, и у которого из всех
 
созданий Бога — сладчайший голос.
 
Коран
 
 
 
На небе есть ангел, прекрасный,
 
И лютня в груди у него.
 
Всех духов, певучестью ясной,
 
Нежней Израфель сладкогласный,
 
И, чарой охвачены властной,
 
Созвездья напев свой согласный
 
Смиряют, чтоб слушать его.
 
 
 
Колеблясь в истоме услады,
 
Пылает любовью Луна;
 
В подъятии высшем она
 
Внимает из мглы и прохлады.
 
И быстрые медлят Плеяды;
 
Чтоб слышать тот гимн в Небесах,
 
Семь Звезд улетающих рады
 
Сдержать быстролетный размах.
 
 
 
И шепчут созвездья, внимая,
 
И сонмы влюбленных в него,
 
Что песня его огневая
 
Обязана лютне его.
 
Поет он, на лютне играя,
 
И струны живые на ней,
 
И бьется та песня живая
 
Среди необычных огней.
 
 
 
Но ангелы дышат в лазури,
 
Где мысли глубоки у всех;
 
Полна там воздушных утех
 
Любовь, возращенная бурей;
 
И взоры лучистые Гурий
 
Исполнены той красотой,
 
Что чувствуем мы за звездой.
 
 
 
Итак, навсегда справедливо
 
Презренье твое, Израфель,
 
К напевам, лишенным порыва!
 
Для творчества страсть — колыбель.
 
Все стройно в тебе и красиво,
 
Живи и прими свой венец,
 
О, лучший, о мудрый певец!
 
 
 
Восторженность чувств исступленных
 
Пылающим ритмам под стать.
 
Под музыку звуков, сплетенных
 
Из дум Израфеля бессонных,
 
Под звон этих струн полнозвонных
 
И звездам отрадно молчать.
 
 
 
Все Небо твое, все блаженство.
 
Наш мир — мир восторгов и бед,
 
Расцвет наш есть только расцвет.
 
И тень твоего совершенства
 
Для нас ослепительный свет.
 
 
 
Когда Израфелем я был бы,
 
Когда Израфель был бы мной,
 
Он песни такой не сложил бы
 
Безумной — печали земной.
 
И звуки, смелее, чем эти,
 
Значительней в звучном завете,
 
Возникли бы, в пламенном свете,
 
Над всею небесной страной.
 
 
  
 ГОРОД НА МОРЕ 
 
 
 
Здесь Смерть себе воздвигла трон,
 
Здесь город, призрачный, как сон,
 
Стоит в уединеньи странном,
 
В дали на Западе туманном,
 
Где добрый, злой, и лучший, и злодей
 
Прияли сон — забвение страстей.
 
Здесь храмы и дворцы и башни,
 
Изъеденные силой дней,
 
В своей недвижности всегдашней,
 
В нагроможденности теней,
 
Ничем на наши не похожи.
 
Кругом, где ветер не дохнет,
 
В своем невозмутимом ложе,
 
Застыла гладь угрюмых вод.
 
 
 
Над этим городом печальным,
 
В ночь безысходную его,
 
Не вспыхнет луч на Небе дальном.
 
Лишь с моря, тускло и мертво,
 
Вдоль башен бледный свет струится,
 
Меж капищ, меж дворцов змеится,
 
Вдоль стен, пронзивших небосклон,
 
Бегущих в высь, как Вавилон,
 
Среди изваянных беседок,
 
Среди растений из камней,
 
Среди видений бывших дней,
 
Совсем забытых напоследок,
 
Средь полных смутной мглой беседок,
 
Где сетью мраморной горят
 
Фиалки, плющ и виноград.
 
Не отражая небосвод,
 
Застыла гладь угрюмых вод
 
И тени башен пали вниз,
 
И тени с башнями слились,
 
Как будто вдруг, и те, и те,
 
Они повисли в пустоте.
 
Меж тем как с башни — мрачный вид! —
 
Смерть исполинская глядит.
 
 
 
Зияет сумрак смутных снов
 
Разверстых капищ и гробов,
 
С горящей, в уровень, водой;
 
Но блеск убранства золотой
 
На опочивших мертвецах,
 
И бриллианты, что звездой
 
Горят у идолов в глазах,
 
Не могут выманить волны
 
Из этой водной тишины.
 
Хотя бы только зыбь прошла
 
По гладкой плоскости стекла,
 
Хотя бы ветер чуть дохнул
 
И дрожью влагу шевельнул.
 
Но нет намека, что вдали,
 
Там где-то дышат корабли,
 
Намека нет на зыбь морей,
 
Не страшных ясностью своей.
 
 
 
Но чу! Возникла дрожь в волне!
 
Пронесся ропот в вышине!
 
Как будто башни, вдруг осев,
 
Разъяли в море сонный зев, —
 
Как будто их верхи, впотьмах,
 
Пробел родили в Небесах.
 
Краснее зыбь морских валов,
 
Слабей дыхание Часов.
 
И в час, когда, стеня в волне,
 
Сойдет тот город к глубине,
 
Прияв его в свою тюрьму,
 
Восстанет Ад, качая тьму,
 
И весь поклонится ему.