Ворон(переводы)

 
Колокольчики и колокола
 
I
 Слышишь, сани мчатся в ряд,
 Мчатся в ряд!
 Колокольчики звенят,
Серебристым легким звоном слух наш
 сладостно томят,
Этим пеньем и гуденьем о забвеньи говорят.
 О, как звонко, звонко, звонко,
 Точно звучный смех ребенка,
 В неясном воздухе ночном
 Говорят они о том,
 Что за днями заблужденья
 Наступает возрожденье,
Что волшебно наслажденье – наслажденье
 нежным сном.
 Сани мчатся, мчатся в ряд,
 Колокольчики звенят,
Звезды слушают, как сани, убегая, говорят,
 И, внимая им, горят,
И мечтая, и блистая, в небе духами парят;
 И изменчивым сияньем
 Молчаливым обаяньем,
Вместе с звоном, вместе с пеньем, о забвеньи
 говорят.
II
 Слышишь к свадьбе звон святой,
 Золотой!
Сколько нежного блаженства в этой песне
 молодой!
 Сквозь спокойный воздух ночи
 Словно смотрят чьи-то очи,
 И блестят,
 Из волны певучих звуков на луну они глядят.
 Из призывных дивных келий,
Полны сказочных веселий,
Нарастая, упадая, брызги светлые летят.
 Вновь потухнут, вновь блестят,
 И роняют светлый взгляд
На грядущее, где дремлет безмятежность
 нежных снов,
Возвращаемых согласьем золотых колоколов!
III
 Слышишь, воющий набат,
 Точно стонет медный ад!
Эти звуки, в дикой муке, сказку ужасов твердят.
 Точно молят им помочь,
 Крик кидают прямо в ночь,
 Прямо в уши темной ночи
 Каждый звук,
 То длиннее, то короче,
 Выкликает свой испуг, —
 И испуг их так велик,
 Так безумен каждый крик,
Что разорванные звоны, неспособные звучать,
Могут только биться, виться, и кричать,
 кричать, кричать!
 Только плакать о пощаде,
 И к пылающей громаде
 Вопли скорби обращать!
 А меж тем огонь безумный,
 И глухой и многошумный,
 Все горит,
 То из окон, то по крыше,
 Мчится выше, выше, выше,
 И как будто говорит:
 Я хочу
Выше мчаться, разгораться, встречу лунному
 лучу,
Иль умру, иль тотчас-тотчас вплоть
 до месяца взлечу!
 О, набат, набат, набат,
 Если б ты вернул назад
Этот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд,
 Этот первый взгляд огня,
О котором ты вещаешь, с плачем, с воплем,
 и звеня!
 А теперь нам нет спасенья,
 Всюду пламя и кипенье,
 Всюду страх и возмущенье!
 Твой призыв,
 Диких звуков несогласность
 Возвещает нам опасность,
То растет беда глухая, то спадает, как прилив!
Слух наш чутко ловит волны в перемене
 звуковой,
Вновь спадает, вновь рыдает медно-стонущий
 прибой!
IV
 Похоронный слышен звон,
 Долгий звон!
Горькой скорби слышны звуки, горькой
 жизни кончен сон.
Звук железный возвещает о печали похорон!
 И невольно мы дрожим,
 От забав своих спешим
И рыдаем, вспоминаем, что и мы глаза смежим.
 Неизменно-монотонный,
 Этот возглас отдаленный,
 Похоронный тяжкий звон,
 Точно стон,
 Скорбный, гневный,
 И плачевный,
 Вырастает в долгий гул,
Возвещает, что страдалец непробудным сном
 уснул.
 В колокольных кельях ржавых,
 Он для правых и неправых
 Грозно вторит об одном:
Что на сердце будет камень, что глаза
 сомкнутся сном.
 Факел траурный горит,
С колокольни кто-то крикнул, кто-то громко
 говорит,
 Кто-то черный там стоит,
 И хохочет, и гремит,
 И гудит, гудит, гудит,
 К колокольне припадает,
 Гулкий колокол качает,
 Гулкий колокол рыдает,
 Стонет в воздухе немом
И протяжно возвещает о покое гробовом.
 
К Елене
 
Тебя я видел раз, один лишь раз.
Ушли года с тех пор, не знаю, сколько, —
Мне чудится, прошло немного лет.
То было знойной полночью Июля;
Зажглась в лазури полная луна,
С твоей душою странно сочетаясь,
Она хотела быть на высоте
И быстро шла своим путем небесным;
И вместе с негой сладостной дремоты
Упал на землю ласковый покров
Ее лучей сребристо-шелковистых, —
Прильнул к устам полураскрытых роз.
И замер сад. И ветер шаловливый,
Боясь движеньем чары возмутить,
На цыпочках чуть слышно пробирался.
Покров лучей сребристо-шелковистых
Прильнул к устам полураскрытых роз,
И умерли в изнеможеньи розы,
Их души отлетели к небесам,
Благоуханьем легким и воздушным;
В себя впивая лунный поцелуй,
С улыбкой счастья розы умирали, —
И очарован был цветущий сад —
Тобой, твоим присутствием чудесным.
Вся в белом, на скамью полусклонясь,
Сидела ты, задумчиво-печальна,
И на твое открытое лицо
Ложился лунный свет, больной и бледный.
Меня Судьба в ту ночь остановила
(Судьба, чье имя также значит Скорбь),
Она внушила мне взглянуть, помедлить,
Вдохнуть в себя волненье спящих роз.
И не было ни звука, мир забылся,
Людской враждебный мир, – лишь я и ты, —
(Двух этих слов так сладко сочетанье!).
Не спали – я и ты. Я ждал – я медлил —
И в миг один исчезло все кругом.
(Не позабудь, что сад был зачарован!)
И вот угас жемчужный свет луны,
И не было извилистых тропинок,
Ни дерна, ни деревьев, ни цветов,
И умер самый запах роз душистых
В объятиях любовных ветерка.
Все – все угасло – только ты осталась —
Не ты – но только блеск лучистых глаз,
Огонь души в твоих глазах блестящих.
Я видел только их – и в них свой мир —
Я видел только их – часы бежали —
Я видел блеск очей, смотревших ввысь.
О, сколько в них легенд запечатлелось,
В небесных сферах, полных дивных чар!
Какая скорбь! какое благородство!
Какой простор возвышенных надежд,
Какое море гордости отважной —
И глубина способности любить!
Но час настал – и бледная Диана,
Уйдя на запад, скрылась в облаках,
В себе таивших гром и сумрак бури;
И, призраком, ты скрылась в полутьме,
Среди дерев, казавшихся гробами,
Скользнула и растаяла. Ушла.
Но блеск твоих очей со мной остался.
Он не хотел уйти – и не уйдет.
И пусть меня покинули надежды, —
Твои глаза светили мне во мгле,
Когда в ту ночь домой я возвращался,
Твои глаза блистают мне с тех пор
Сквозь мрак тяжелых лет и зажигают
В моей душе светильник чистых дум,
Неугасимый светоч благородства,
И, наполняя дух мой Красотой,
Они горят на Небе недоступном;
Коленопреклоненный, я молюсь,
В безмолвии ночей моих печальных,
Им – только им – и в самом блеске дня
Я вижу их, они не угасают:
Две нежные лучистые денницы —
Две чистые вечерние звезды.