Стихи в переводе Сергея Торопцева

4
 
 
Склонилась к западу осенняя луна,
 
И гуси поутру уже летят на юг.
 
А мы поем «Байчжу» [60], компания хмельна,
 
Не замечаем рос, что хладом пали вдруг.
 
 
5
 
 
Из Сяо-Сян не возвратятся дети Яо [61]…
 
Осенние листы легли на воду снова,
 
Пятно луны посверкивает, как зерцало,
 
И Царский холм [62] багряной кистью обрисован.
 
 
 
759 г.
 
  
Захмелев, мы с дядей, шиланом, катаемся по озеру Дунтин
 
1
 
 
В лесу бамбуков пир сегодня наш [63],
 
Со мною дядя мой, шилан-мудрец.
 
Вместил в себя три чаши твой племяш —
 
И хмель его расслабил, наконец.
 
 
2
 
 
Мы песню кормчих лихо распеваем,
 
Влечет нас лодка по лучу луны.
 
Пусть чайки тут недвижно отдыхают,
 
А мы с бокалами взлетим, хмельны.
 
 
3
 
 
Сровнять бы подчистую Царский холм
 
И Сян-реке открыть простор Дунтина,
 
Тогда над озером осенним днем
 
Упьемся вусмерть мы вином Балина [64].
 
 
 
759 г.
 
Журавль — сакральная птица, на которой святые возносятся на Небо, но в этом стихотворении образ имеет дополнительную нагрузку: это и метоним друга, направляющегося в столицу служить императору (Сыну Солнца), и напоминание о прощании со старшим другом поэтом Мэн Хаожанем именно у этой башни Желтого Журавля; в то же время это и ассоциативный перенос (жемчужные плоды) на другую мифологическую птицу — Феникса (здесь это самоназвание Ли Бо), для которого не находится места на благородном Платане (то есть при императорском дворе).
  
В Цзянся провожаю друга
 
 
 
Тучи сизые бросают хлопья снега
 
К башне Журавля [66]. Там суждено проститься,
 
Полетит Журавль до западного неба
 
На крылах своих нефритовых в столицу.
 
Что же в путь тебе оставить дальний этот?
 
Ведь плодов жемчужных [67] Фениксу не дали!
 
Я бреду за уходящим силуэтом
 
И роняю в реку Хань [68] слезу печали.
 
 
 
734 г.
 
Башня Желтого журавля в уезде Учан была поставлена в 223 году на месте, откуда, по преданиям, священные птицы унесли в вечность святых Цзы Аня и Фэй И. Ли Бо пришел в восторг от выписанных на стене нескольких поэтических строк о башне, оставшейся на опустевшей земле, о журавле, который уже не вернется, и о тоске человека, вглядывающегося в дымку пенистых волн на поверхности Реки. Башня стояла над обрывом, отражаясь в Вечной реке. Несколько этажей, обрамленные балконами по всему периметру, завершались глазурованной крышей с загнутыми вверх углами. Это было место прощаний — и радостных, как с легендарным святым, вознесшимся в Небо, и грустных, как в этом стихотворении, пронизанном элегичностью уходящей весны. Вечность, персонифицированная в Вечной реке, проглядывает сквозь вуаль осыпающихся лепестков, напоминающих о бренности земного бытия. Клинышек паруса уплывающей — далеко, в покрытый вуалью древних таинств край У — лодки становится все меньше, а чувство одиночества растет. Поэту не довелось узнать, что его любимая башня простояла до 19 в., сгорела и была восстановлена только в 1981 г.
  
У башни Желтого журавля провожаю Мэн Хаожаня [69] в Гуанлин [70]
 
 
 
Простившись с башней Журавлиной, к Гуанлину
 
Уходит старый друг сквозь дымку лепестков,
 
В лазури сирый парус тает белым клином,
 
И лишь Река стремит за кромку облаков.
 
 
 
728 г.
 
Несколько к востоку от Башни притаилось небольшое Восточное озеро, заросшее лотосами. Быть может, именно там Ли Бо написал стихотворение, в котором столь любимая им природа окрашена в тона грусти, контрастирующей с привычным молодому возрасту задором.
  
Мелодия прозрачной воды
 
 
 
Чиста струя, и день осенний ясен,
 
Срывает дева белые цветки.
 
А лотос что-то молвит… Он прекрасен
 
И тем лишь прибавляет ей тоски.
 
 
 
726 г.
 
Проводив поэта, к которому Ли Бо относился с величайшим почтением, и оставшись в одиночестве, он задумался о своей судьбе, о своих дальних высоких целях — попасть на службу к обожествляемому Сыну Солнца-императору, дворец которого символически обозначился в стихотворении как Пруд Цветов (в мифологии это пруд на священной горе Куньлунь; в поэзии — образ труднодостижимого идеально-прекрасного; здесь это может быть воспринято и как метонимическое обозначение императорского дворца).
* * *
 
 
Таинственный исток наверх выносит
 
Лазурный лотос, ярок и душист.
 
Устлала воды лепестками осень,
 
Зеленой дымкой ниспадает лист.
 
Коль в пустоте живет очарованье,
 
Кому повеет сладкий аромат?
 
Вот я сижу и вижу иней ранний
 
Неотвратимо губит дивный сад.
 
Все кончится, и не найдешь следов…
 
Хотел бы жить я у Пруда цветов!
 
 
(из цикла «Дух старины», № 26)
 
 
728 г.
 
Прощаний было немало. Вот еще одно с кем-то, чье имя историками литературы не идентифицировано. Тот же грустный взгляд с той же Башни Желтого журавля около Змеиной горы близ Учана, следящий за лодкой, увозящей друга. Но если в 20-х годах друзей было еще мало, то сейчас, через три десятилетия, их уже оставалось все меньше, а путь впереди становился все короче.
  
Провожаю Чу Юна в Учан
 
 
 
Журавлиная башня — в сияньи луны,
 
Грусть — на тысячи ли, как и эта Река.
 
Тридцать раз прилетал ко мне ветер весны,
 
И в Учан [71] все стремился я издалека.
 
Тяжело разрывать расставания нить,
 
Если пить по глоткам, то прощанье длинней,
 
Здесь, как там, над Дунтин, — звук божественной цинь [72],
 
Горы сдвинулись с места за Вашей ладьей.
 
Обещание чусцем [73] мне было дано —
 
По-сетяоски [74] чистых, возвышенных слов.
 
Сочинил я Цанланскую песню [75] давно,
 
Напевайте ее, погружая весло.