Проселочные дороги
Пытаясь сохранить равновесие и удержаться на ногах, женщина с фарфоровыми глазами ухватилась в поисках опоры за доску прилавка, хозяйка сыров кинулась спасать свое имущество, и под их соединенным напором хлипкое сооружение рухнуло, погребая под собой меня, хозяйку и женщину в горошек, которая успела-таки к этому времени благополучно шлепнуться на асфальт. На нее свалились в основном творог, сыры и масло, на меня — огурцы, яйца и сметана. Сверху все безобразие прикрыл ниспадающий красивыми волнами яркий большой зонт.
Лай, крики и шум привлекли всеобщее внимание. Люди кинулись нам на помощь, и это только усилило неразбериху. Помощники действовали несогласованно, пытаясь освободить нас из-под зонта, тянули его в противоположные стороны, но разорвать не могли. Суматоху очень усиливала домашняя птица, с диким кудахтаньем разлетавшаяся в разные стороны. Я без посторонней помощи выползла из-под балдахина — с песком в зубах и в носу. Ноги подгибались, но я все-таки умудрилась встать. Поправив очки на носу, я огляделась. Весь рынок столпился у нашего прилавка. Бабу в горошек, живую и невредимую, на моих глазах извлекли из-под обломков и пытались привести в божеский вид. Сочтя свое дальнейшее пребывание вблизи нее небезопасным, я поспешила покинуть место происшествия, чрезвычайно взволнованная своим открытием.
...В жизни человека происходят иногда такие яркие сцены, которые навечно запечатлеваются в памяти. Даже если эти сцены человек видел в раннем детстве. Какой я была в детстве, мне трудно сказать. Мнения, которые приходилось слышать на сей счет, были весьма противоречивые — от «хорошо воспитанной паненки» до «невозможной хулиганки». Истина, наверное, как всегда, лежит посередине. Поскольку я все-таки оставалась единственным ребенком среди многочисленной взрослой родни — Лилька росла вдали от Варшавы — то, наверное, самокритично следует признать — ангелочком я не была. И запомнившаяся на всю жизнь сцена со всей очевидностью это подтверждает.
Сцена разыгрывалась в довоенной квартире бабушки. Две молоденькие девушки, Тереса и ее подружка, некая панна Эдита, рассматривали журналы, лежащие на большом прямоугольном столе. Журналы, значит, лежали на столе, обе девицы — а мне, малявке, они казались совсем взрослыми, большими — не сидели за столом, а стояли, опершись локтями и выпятив задницы. Мне было годика четыре, я никак не могла застегнуть туфельку, просила мне помочь. Сначала вежливо, потом принялась кричать, плакать, просить — все напрасно. Занятые журналом дамы не обращали на меня ни малейшего внимания, как оглохли. Значит, надо привлечь их внимание, сделать что-то такое, чтобы обратили. И в самом деле, у меня не застегнута туфля, а они хоть бы хны! Ну я и сделала, причем нечто такое, что ясно доказывало: девочка я была не по годам сообразительная и физически крепкая. Упершись ногой в нсзастегнутой туфле о край стола, рукой я со всего размаху шлепнула по выпяченной попе тети Эдиты.
Эффект был впечатляющим! Обе девы отскочили от стола, панна Эдита схватилась за ушибленное место, а я на всю жизнь запомнила недоумение и испуг на лице Тересы и полные безмерного удивления и ужаса огромные голубые, какие-то фарфоровые глаза ее подружки.
Так вот, точно такое же выражение в точно таких же глазах, причем в той же проекции — вид снизу — увидела я сегодня на рынке в Устроне. Ошибки быть не могло.
Возвращение к сцене из моего детства золотого: меня тогда не выпороли, хотя совершенное мною деяние потрясло всю семью. Если бы еще я избрала жертвой Тереску — туда-сюда, все-таки родственница, тетка родная, не такой стыд, а тут! Шлепнуть постороннего человека! Гостью! Девицу! Мои уверения в том, что я не выбирала, просто панна Эдита оказалась ближе, можно сказать — под рукой, как-то никого не убеждали. Сначала я не понимала, за что на меня так все ополчились, потом аргументы родных заставили меня немного поколебаться в своей правоте, и я пришла к выводу, что, пожалуй, и в самом деле в своем желании обратить на себя внимание зашла немного дальше, чем надо...
Панна Эдита! Конечно же, эта огромная и толстая баба в крупные зеленые горохи была панна Эдита! Постаревшая, растолстевшая, в парике, но она! Таких больших фарфоровых глаз невероятной голубизны больше в мире нет! Это панна Эдита, сомнений быть не может!
Осторожно усаживаясь за руль машины — как бы не испачкать сиденье яйцами в сметане, — я не переставая думала о своем открытии. Женщина, преследующая Тересу, оказалась ее довоенной приятельницей, и что из этого следует? За что она ополчилась на Тересу? Ну, стукнула я ее по мягкому месту, так это когда было! Подумаешь, большое дело! Да и стукнула ведь я, а не Тереса. Даже если Эдита смертельно обиделась, как говорится, обиделась на всю жизнь, при чем тут Тереса?
— Как видишь, я сделала все, что в моих силах, — грустно произнесла я, демонстрируя Лильке бразильский сувенир в весьма жалком состоянии. — Надеюсь все-таки, кое-что отстирается, оборку удастся пришить, будет почти незаметно, но, согласись, я неплохо справилась с заданием!
— Гениально! — восхитилась Лилька. — Тем более, что смола сзади вряд ли отстирается. Как тебе удалось? В катастрофу, что ли, попала?
— Почти. Побочные результаты расследования. А вот откуда же смола взялась? Я и не заметила. Знаешь, какое открытие!
— Я тебе так благодарна за платье, так благодарна! Какое открытие?
— Сейчас все расскажу, дай только умоюсь немного и переоденусь. А где наши?
— Бабы пошли с Тересой осматривать Ротонду, оказывается, она ее никогда не видела. А отец отправился поудить рыбку. Его-то не похитят, ты как думаешь?
— Надеюсь. До сих пор не похищали, с чего вдруг теперь станут?