Вечность номер пять (Сборник стихов)

 
14
«Махонтик»
(Из серии «Гении на привале». Пельмени «Пятиминутка»)
Поющие о времени цыкады
без умолку и дроздовых инверсий
услышь, моя родная, спелый персик,
взяв голову мою — морскую раковину
а мне второе сердце от быка бы
торчат наружу дыры христианства!
Возьми меня за жабры, вынь из пьяноства
где выпучив глаза под камнем — крабы
и Атлантиды каменные… женщины
лежат среди развалин Колизея.
Ах мне вторую б жизнь и о ней ролик
торчат на луже камни — свиньи чванства!
Сними с меня шагреневого змея
за пазухой дрожит несчастный кролик
тяни за уши! — Ленты? Деньги? Зонтик?
Чего, анти..? «АнтИхристомахонтик»?
— Нет, то у Богоболека в ремонте
торчит наружу время и пространство.
Поют о нас с тобой уже романсы!
И о романсах в «Ы» слагают Гимны!
О гимны как об ножны трутся шпаги,
саги
читают, развернув бересту длинную,
вылизывая огне-языками мобильные,
не встроенные в Душу, уши воинов.
Торчат наружу губы у любовников!
Трещат о Духе вогнутом цыкады!
О фьерды бьются волны — рады, рады
торчат из Атлантиды Колизеи!
Торчит наружу и Ассоль, до Грэя…
«Торчок» — на полпути к Кассиопее.
 
15
«Колыбельная для еврейской девочки»
…Качают ветвями огромные ели
упругой энергией воздух взбивая
запутался ветер и струны запели
балладу о русском темнеющем Рае
о поле, откуда лавиной, невидим
с разгону несется в волшебную чащу
в едином порыве, с предгория Чили
по волнам соленым, становится слаще
в пустыне Морокко вертя апельсины
пьянея от пряностей Хайф-палестины
в пружинках лозы европейские вина
плодя и вращая на крышах, у тира
ван-флюгеры крепости «Епанный Таллинн»
спадая на воды Чудского, на Вече
срывая с петель боевых пары валенки
несется в церквы, синагоги, мечети
России
и по амбразурам его там сгоняют
а он вырывается пулей, на волю,
по избам, за печи, на ходиках маятник
ветер качает и солнце восходит и пьяный
Мессия!
Из изб! Выгоняя всех ангелов в окна!
И поле до ветра становится… «хайм»!
А там, на краю, в лес прямая дорога
И мир выдувает в трубу навоз Бога
отходы от вин, пастилы, Чегевары
каширных свиней и чухонского грога.
И чисто! Безлюдно! Нет Душ и нет Тары
умершей бабули звучит голос тонкый
в избе, спит мамахен, холодные тапочки
И в книжке «народные русские сказки»
бегут по страницам за русской девчонкой
шутя задирая полы красной шапочки
лишь ветер и волки…
— «Спаси меня, Папочка! Сними меня… с елки.»
 
16
«Еще раз про морковь»
Тянет Осенью из лЕсу — уж порА
две недели пронесутся, детвора
первоклассная по школам со двора
разойдется в изученьи букваря.
Тянет осенью из лесу — уж под пнем
прячет белка шишки, хвОстик все огнем
ловит ветер парус-листик с муравьем
ощетинился вдруг рябью водоем.
Тянет осенью из лесу, J-майл-J!
Лето бабье ей накаркай, воронье!
Поцелует монитор пусть горячо!
Птица гордая — любовное письмо!
Пока не пнешь — не полетит за океан.
Тянет осенью из лесу на веранду
подмывает дождик карту Какманду
По небритому газону я хожу
бес в ребре, усы торчком, под нос жужжу:
«Тянет осенью из лесу, тянет в лес!
На осину этой ночью ты залезь!
И гляди, гляди, пока не будет резь!
Ты увидишь — в классе рук уж целый лес.
— Задаю вопрос про хмель, мохнатый шмель:
Сколько крови выпил Бог чтоб плюнуть в цель?
На каком кольце Он спилит твою ель?
Будут трусики на кладбище на ней?
Будет высечен год смерти и е-мейл?»
 
17
«И увидел Я что это хорошо…»
Голубика и морошка на низине, олененок
перламутровые рожки опустил и щиплет мох
и оливками глаза его с каймою всполохов:
Лестница в небо там где ты не был, Бог.
Медная глина в трещинах черных, белое солнце
расплющщены кроны, оранжевый львенок, на холке
верблюда так пего, и иссине-синие полосы зебры:
Лестница в небо там где ты не был, Бог.
Клеканьем пение бабы бездонной об звоны косы
на лоскуты бурой в испарине пашни под шаром
червоным в цвету васильковом ложится… все…Домик!
И лестница к гнездам там где ты создал вакуум
Бог.
 
18
«Однажды какая под дубом»
Однажды, какая под дубом,
в старинном парке
не добежав в авто до Дома [1]
на речке «Карповке»
я вдруг взглянул натужась вверх
в весенний воздух
передо мной стоял, во-первых,
дуб с глазом-мозгом
а по краям его в охапку
ресницы-розги,
под очень странными углами
висело небо,
а во вторых рядах, за дубом
Бугру с колхоза
за корешок в тепле давала
цель жизни Роза,
склонив пожухлую головку,
в «пальто» — занозы.
Я очень классно удивился
как-будто Бродский
и покраснев потупил взгляд
на лужу плоскую
она даря траву-мочало
ледком подернувшись
как много лет тому назад,
молчала…
— «Мама»!..И я заплакал…
Мозг заворчал:
«Блок
тут же
какал.»