Подозреваются все

— А кто сказал, что он действительно слышал? На каком основании мы должны в это верить? И кто сказал, что именно тот, кто разговаривал, — убийца?
— Не знаю, Боже мой, меня это не интересует! Говорю вам, что это не Збышек, голову даю на отсечение! Я предупреждала, что вся моя надежда на вас! Сделайте что-нибудь, он невиновен, ищите эту тряпку от дырокола! Прижмите Витека, он врет с этим ключом... не знаю, что еще сделать!!!
— Я вижу, вы очень горячо защищаете этого главного подозреваемого, — язвительно сказал прокурор.
— Потому что это единственный порядочный человек в нашем бюро! Он не делал этого, это исключено! Боже мой, неужели дойдет до того, что я сама вынуждена буду вести это чертово расследование!
— Счастливый человек, за которого так борется женщина...
— Лучше не нервируйте меня!..
В дальнейшем ходе беседы я дошла до такого состояния, что начала возводить напраслину на всех подозреваемых и не подозреваемых сослуживцев, выдумывая невероятные глупости, только чтобы отвратить его внимание от Збышека. Результат был совершенно обратный. Прокурор с явным удовольствием разбивал мои аргументы, выдвигая против Збышека неопровержимые доказательства его вины.
— Вас, видимо, многое связывает с этим паном, — сказал он любезно, но и ядовито одновременно, приглядываясь ко мне с большим интересом. Я, должно быть, действительно представляла собой необыкновенную картину: красная, растрепанная, разгневанная, испачканная графитом от карандаша, демонстрирующая полную невменяемость. Мне хотелось в ответ сказать ему только одно слово — короткое, сжатое и нецензурное, но я, к счастью, воздержалась от такого поступка и вместо этого закричала:
— Но он смертельно влюблен!.. — и остановилась. Лояльность по отношению к Збышеку была даже сильней, чем гнев.
— В кого? — сразу же спросил прокурор.
— В одну женщину, — хмуро ответила я. — Не в мену уверяю вас. У него роман с женщиной, который длится уже давно, а я просто им покровительствую. А с ним меня связывает платоническая симпатия и взаимное доверие.
Теперь прокурор смотрел на меня так, как будто я окончательно сошла с ума.
— Он влюблен в другую женщину, а вы так его защищаете?! Прошу прощения, но я этого не понимаю.
— Ну и не понимайте. Я вижу, что человеческие чувства вам совершенно недоступны.
— Напротив, человеческие чувства мне хорошо известны, именно поэтому я и не понимаю.
— Ну, значит, я существо нетипичное. И что, вы меня за это посадите?
— Вас — нет, но, может быть, этого пана...
И все-таки в прокуроре было какое-то обаяние и незаурядный подход к женщинам, потому что он сумел снова привести меня в нормальное состояние. Еще раз коротко мы суммировали с ним все выводы. Подозреваемых до сих пор было восемь человек, из них двое, по моему мнению, исключались по психологическим мотивам, двое — в результате деликатных наблюдений, а один не имел повода. Восьмой подозреваемый, Веслав, вообще не умещался в моей голове.
Наверх я вернулась в непонятном настроении. С одной стороны, я была подавлена всеми этими расследованиями, но с другой — красота прокурора, внимание, оказываемое мне, значительно поднимали мой дух. Поднявшись, я попала прямо на собрание, которое Витек устроил в центральной комнате.
Я уселась рядом с Алицией и, прежде чем успела отдышаться, услышала от нее сенсационную информацию.
— Я осчастливила их, — удовлетворенно заявила она. — Они роются в унитазе.
— Господи! Зачем?! С ума сошли?!..
— Нет, но раз они задают глупые вопросы, то слышат и глупые ответы.
Оставшись в мастерской, капитан, видимо в состоянии последней степени отчаяния, задал Алиции пагубный вопрос, а именно: он хотел узнать, не произошло ли в мастерской что-либо необычное со времени открытия убийства.
— Кроме того, что забило дамский туалет, я не заметила ничего особенного, — беспечно сказала Алиция, после чего дала им исчерпывающую информацию относительно нашего санитарного оборудования. Тот факт, что забило дамский туалет, вовсе не являлся чем-то из ряда вон выходящим, это происходило довольно часто: достаточно было выбросить туда огрызок яблока, как удобствам приходил конец.
Выслушав эту информацию, капитан ощутил, по-видимому, внезапный прилив бодрости, вызвал подкрепление и, при помощи пани Глебовой, приступил к основательной чистке канализационного оборудования. Пани Глебова была в восторге, что хотя бы раз в жизни ей поможет полиция, потому что иначе ей пришлось бы заниматься мы одной. Иных результатов, кроме того, что осчастливлена пани Глебова, Алиция пока не знала.
— Я, случайно, вам не мешаю? — ядовитым шепотом спросил Витек, потому что мы вели разговор, не обращая ни малейшего внимания на то, что собрание уже началось — Нет, что вы! — ответили мы любезно, но разговаривать перестали, так как собрание обещало быть интересным.
Витек произнес великолепную речь, обрушившись драматичным шепотом на наши ошибки и проступки. С болью заклеймил падение дисциплины, особенно обозначившееся после преступления, что, по его мнению, было абсолютно недопустимо.
— А он хотел, чтобы мы начали стремительно работать от волнения? С этими ментами на шее? — с горечью прошептал Влодек.
— Вы знаете ситуацию, — болезненно журчал Витек. — Именно теперь у нас появился шанс спасти мастерскую. Мы получили новый заказ на три миллиона злотых...
— Это будет халтур а не заказ, — проворчал Стефан, сидящий около нас на столе.
Витек продолжал шептать ерунду, особенно налегая на дисциплину и старательно избегая щекотливых тем, таких, как задерживающая нас лаборатория светокопий, переплетная мастерская, ошибки инвесторов, сложности с нашими строительными руководителями и тому подобные. Никто не мог понять, что ему, собственно говоря, нужно. Но внезапно, ни с того ни с сего, он закончил.
— А теперь прошу вносить творческие предложения, — с болью и достоинством сказал он.
Творческие предложения поступили немедленно. Было предложено привести сюда двух псов, принадлежащих Стефану и Янушу, и привязать их в коридоре и у входных дверей.
— У Стефана сука дрессированная, ее нужно будет приучить, чтобы пропускала в туалет, — с воодушевлением сказал Лешек.