Миг бытия

Анна Андреевна показала итальянскую книгу: «Мне жаль, что я не могу подарить книгу. У меня нет другой».
Я: «Зачем? Не о чем сожалеть. Я не знаю итальянского языка… Ваш — знаю, этого знания достанет для многих…»
Не знаю, как спустилась по лестнице, пересекла двор. Н. И. ждала не суетно, не торопливо.
На этой странице злоключения обожания не завершаются. Переходим на следующую.
Я увидела Анджело Мариа Рипеллино, в последний раз, он приехал в Москву.
Я: «Анджело Мариа, что ты содеял, написал? Ахматова сказала: мерзавец».
А. М. Р.: «Что есть „мерзавец“? Кто-то, погибший от мороза?» (Стало жалко воображаемого озябшего мерзавца.)
Я: «Спрашивай у Даля (он спрашивал), признавайся: что написал?»
Признался (воспроизвожу по памяти, текста не видела): «Анна Ахматова ныне есть единственный классик великой русской литературы».
То есть: опять какое-то старинное древо, утешающее чьи-то лишние ладони.
Бедствие обожания набирало силу. Я слабела, чем и теперь занимаюсь.
Прошло некоторое время.
Позвонила Н. И.: «Вы уже видели Ахматову — дважды в один день. Можно и привыкнуть. Анна Андреевна хочет поехать за город. Я сегодня не могу повезти её. Позвоните ей, повезите. Вот номер телефона».
Ахматова тоща остановилась у своей знаменитой приятельницы, на Садовом кольце, рядом с площадью Маяковского.
Глубокое чувство обречённости овладело мной. В этом не было мистики. Был автомеханик Иван Иванович, гений своего дела, он сурово учил меня ездить, менять колесо за пять минут — не дольше! Заклеивать мылом бензобак — в случае протечки (мыло — было). Но вот когда «иглу заливает бензином», — он мог это исправить, я уже ничего не могла поправить.
Позвонила по указанному телефону. Великий голос (я всегда слышу: «Дорога не скажу куда…») ответил: «Благодарю Вас. Жду Вас в двенадцать часов. В полдень».
Я понимала, что не в полночь. Не понимала: что надеть? В уме стояло воспоминание: Чехов едет к Толстому в Гаспру, думает: что надеть? (описано Буниным).
Надела то, что под руку попалось: синие узкие брюки, оранжевый свитер, это уже входило в обречённость. Ровно в полдень (помедлив возле дома) поднялась, позвонила в дверь.
Прекрасная дама, в чёрном платье, встретила меня, справедливо-брезгливо оглядела меня, сказала: «Анна Андреевна ждёт Вас. Вы умеете это делать?» (изящными запястьями изобразила руль автомобиля).
Плохие предчувствия крепчали, хороших не бывает.
Вышла Ахматова, в чёрном платье.
Сине-оранжевая, я опять держала её локоть, плавно-громоздко мы спустились по лестнице, я открыла дверь автомобиля, села за руль. У следующего перекрёстка (при повороте на Петровку) машина остановилась навсегда. Это и была игра иглы с бензином. Я сидела, ничего не делая. Мешала проехать грузовику, водитель кричал: «Баба за рулём! Две дуры — молодая и старая!»
Его зоркость, обращённую ко мне, тоже следует отметить: он высунул голову из кабины. Я показалась себе ровесницей горя, старше беды.
«Вам никакой не подходит?» — спросила Ахматова: цвет, цвет, цвет светофора менялись несколько раз.
Подошёл великодушный милиционер. Водитель грузовика продолжал кричать, я — молчать.
Великодушный милиционер прикрикнул на водителя грузовика: «Вылезай! Помоги откатить машину к тротуару. Женщине плохо…»
Мне и не было хорошо.
Тот послушался. Машину перекатили к тротуару, грузовик отпустили. Великодушный милиционер, у него была дирижёрская палочка в руках, сказал: «Хочу Вам помочь».
Я: «Помогите. Я вижу телефон-автомат напротив. Помогите перейти дорогу». Позвонила: «Пришлите автомобиль: Ахматова, игра иглы с бензином…»
Непонятливый испуг ответил: «Не бойтесь, не двигайтесь с места. Сейчас приедем».
Вернулась: «Анна Андреевна, сейчас приедет другая машина».
Анна Андреевна сказала: «Я ничего не предпринимаю во второй раз».
Снова я держала локоть — поднимались по лестнице на восьмой этаж. Прекрасная дама в чёрном не удивилась, как если бы знала о моей автомобильной и всей судьбы неудаче.
Несколько дней после этого я не могла говорить: немая, немтая была.
Куда делись брюки, автомобиль, свитер — не любопытствую знать.
«Всех обожаний бедствие огромно…» — сеть у меня такое стихотворение. Я стояла возле могилы Ахматовой, никого не было, цветы были — как всегда. Величие ласково-надменной и прощающей усмешки я ощутила и приняла как осязаемую явь бессмертия.
Я не бежала, как бы упадала из Комарово в Репино по быстрой дороге вниз. Это само собой сочинилось.
Мне довелось читать (и сейчас читаю) и видеть Льва Николаевича Гумилёва Однажды, в беспечном, а для меня напряжённом застолье, Лев Николаевич вдруг спросил: «Вы так любите её?»
Слабоумным голосом третьегодника с последней парты я спросила в ответ: «Кого?»
Лев Николаевич Гумилёв объяснил: «Вы знаете — кого». Он не ошибся.
Вы, любезные читатели, не ошибайтесь — любите.
 
Всегда Ваша Белла Ахмадулина
 
1996
 
  
Строка
 
 
…Дорога не скажу куда…
 
Анна Ахматова
 
 
 
Пластинки глупенькое чудо,
 
проигрыватель — вздор какой,
 
и слышно, как невесть откуда,
 
из недр стеснённых, из-под спуда
 
корней, сопревших трав и хвой,
 
где закипает перегной,
 
вздымая пар до небосвода,
 
нет, глубже мыслимых глубин,
 
из пекла, где пекут рубин
 
и начинается природа, —
 
исторгнут, близится, и вот
 
донёсся бас земли и вод,
 
которым молвлено протяжно
 
как будто вовсе без труда,
 
так легкомысленно, так важно:
 
«…Дорога не скажу куда…»
 
Меж нами так не говорят,
 
нет у людей такого знанья,
 
ни вымыслом, ни наугад
 
тому не подыскать названья,
 
что мы, в невежестве своём,
 
строкой бессмертной назовем.
 
 
1968
 
  
Снимок
 
 
 
Улыбкой юности и славы
 
чуть припугнув, но не отторгнув,
 
от лени или для забавы
 
так села, как велел фотограф.
 
 
 
Лишь в благоденствии и лете,
 
при вечном детстве небосвода
 
клянётся ей в Оспедалетти
 
апрель двенадцатого года.
 
 
 
Сложила на коленях руки,
 
глядит из кружевного нимба.
 
И тень её грядущей муки
 
защёлкнута ловушкой снимка.
 
 
 
С тем — через «ять» — сырым и нежным
 
апрелем слившись воедино,
 
как в янтаре окаменевшем,
 
она пребудет невредима.
 
 
 
И запоздалый соглядатай
 
застанет на исходе века
 
тот профиль нежно-угловатый,
 
вовек сохранный в сгустке света.
 
 
 
Какой покой в нарядной даме,
 
в чьём чётком облике и лике
 
прочесть известие о даре
 
так просто, как названье книги.
 
 
 
Кто эту горестную мету,
 
оттиснутую без помарок,
 
и этот лоб, и чёлку эту
 
себе выпрашивал в подарок?
 
 
 
Что ей самой в её портрете?
 
Пожмёт плечами: как угодно!
 
И выведет: Оспедалетти.
 
Апрель двенадцатого года.
 
 
 
Как на земле свежо и рано!
 
Грядущий день, дай ей отсрочку!
 
Пускай она допишет: «Анна
 
Ахматова» — и капнет точку.
 
 
1973