Любовь Психеи и Купидона

— Ради Полифила я готов не возражать вам, — сказал Геласт, — но с одним условием: вы не должны утверждать, что убедили меня. Иначе я буду продолжать спор.
— Вы не огорчите этим меня, — заметил Полифил, — но, может быть, причините неприятность Аканту, который сгорает от нетерпения показать вам чудеса этого сада.
Акант не стал этого особенно отрицать. Он проявил должную учтивость к Полифилу, но вместе с тем не отказался и от своих намерений. Три его приятеля двинулись вслед за ним. Они долго простояли на месте, называемом Подковой, не в силах вдосталь налюбоваться всеми красотами, которые открывались им с высоты парапета.
 
 
Сюда король и двор, когда спадает зной,
 
В каретах золотых съезжаются порой.
 
Два Солнца — каждое себе не знает равных —
 
Здесь расточают блеск своих лучей державных.
 
Но тщетно Феб затмить стремится короля,
 
И не могу сказать, кого бы выбрал я,
 
Ведь оба славою сияют в равной мере.
 
На помощь, Памяти божественные дщери!
 
Чтоб в бога вашего слепительный чертог
 
Наш царственный Версаль преобразить я мог,
 
И в благодатных Ор [47] — девиц и дам прелестных.
 
А здесь лишь перечень обителей чудесных.
 
За пышным, у дворца разбитым цветником
 
Террасы высятся ступенчатым холмом,
 
Их склоны мягкие удобны и пологи,
 
Чтоб вверх идя и вниз, не уставали ноги.
 
Вечнозеленые кусты по их краям.
 
И мирт, влюбленных друг, рукою ловкой там
 
Подрезан, как в садах волшебницы Армиды,
 
То шаром правильным, то в виде пирамиды.
 
Широкобедрый сфинкс на каждой из террас.
 
О кровожадности он позабыл сейчас:
 
Гирляндами его окутывают дети
 
И, кажется, ему по вкусу игры эти.
 
Внизу Латоны сын с божественной сестрой
 
И мать их гневная [48] волшебною струей
 
Дождят на злых людей, чтоб сделать их зверями:
 
Вот пальцы одного уж стали плавниками,
 
И на него глядит другой, но сам не рад,
 
Затем что он уже наполовину гад.
 
О нем скорбит жена, лягушка с женским телом.
 
Есть тут же и такой, что занят важным делом:
 
С себя стремится смыть он волшебства следы,
 
Но те всё явственней от плещущей воды.
 
Свершаются в большом бассейне превращенья,
 
И вот с его краев вся нечисть в жажде мщенья
 
Старается струю швырнуть в лицо богов.
 
Какое зрелище для мраморных голов,
 
Расставленных кругом! Недвижны и безноги,
 
Свой лик менявшие герои, нимфы, боги,
 
Пожалуй, заскучать могли бы, но сейчас
 
Со здешних всех чудес они не сводят глаз.
 
За ним лужайки две с цветами и газоном,
 
Слегка подстриженным, и нежным и зеленым,
 
С двумя бассейнами: взметнувшейся струей
 
В их центре бьет вода, с краев наперебой
 
Летят десятки струй других, дугообразных,
 
Что плещут далеко из глоток чудищ разных —
 
Свистящих ящериц и грузных черепах,
 
Которым, кажется, так тесно в их щитках.
 
Аллеи царственной пролетом благородным
 
Чуть дальше к двум морям подходишь полноводным.
 
Одно округлое, другое — как канал:
 
Два влажных зеркала, прозрачней чем кристалл.
 
И в первом видим мы, как Феба колесница
 
Из хлябей в небеса готова устремиться.
 
Мирьяды светлых струй — его лучей пожар,
 
И брызги мелкие встают кругом, как пар,
 
Как легкий белый дым, идущий от известки.
 
Хрустальных атомов кружащиеся блестки
 
Взметнулись облаком, чтоб радужным огнем,
 
Когда придет пора, разбилось солнце в нем.
 
А кони Фебовы едва из сонной влаги
 
На волю вырвались — уже полны отваги
 
И удила грызут, и с буйной гривы их
 
Летит мельчайший дождь росинок золотых.
 
Но Фебу так милы подводные просторы,
 
Что жалуется он: спешат без толку Оры,
 
А те не устают, гоня его коней,
 
Твердить, что в темный грот давно ушел Морфей.
 
За водным зеркалом, за Фебом и конями
 
Площадка сделана, и от нее лучами
 
Аллеи длинные во все концы бегут.
 
От этой красоты глаза не устают.
 
По линиям прямым наш взор летит быстрее:
 
Здесь каждая тропа — Ленотрова [49] аллея!
 
Но, музы, надо нам не позабыть канал:
 
Найдите мне слова для трепетных зеркал,
 
Для глади девственной, прозрачной, серебристой.
 
В ней — Галатеи лик сияющий и чистый.
 
Здесь часто в темноте, в глухой полночный час
 
Толпа окрестных нимф купается, резвясь,
 
Зефиры легкие порхают беспрестанно,
 
Их вздохи так свежи и Флоре так желанны!
 
И это всё: канал и круглый водоем,
 
Террасы, пышность клумб, фонтанов блеск и гром,
 
Всё здесь — под стать дворцу, всё — в цельности согласной,
 
Но не сливается для нас в сумбур неясный.
 
Да славится всегда своим искусством тот,
 
Кто столько сотворил изысканных красот!
 
Простой фруктовый сад был парком в дни былые.
 
Теперь что сад, то парк. И у мещан такие
 
Заводятся сады, что королям под стать,
 
В дворцовых же садах самим богам гулять.
 
Что мастер создавал — пускай живет веками.
 
Покуда с Флорой мы останемся друзьями,
 
Пусть нимфы резвые поют на все лады
 
Искусство украшать их парки и сады.
 
 
Полифил, а за ним и его друзья принялись толковать о светлом уме человека, ставшего душою всех этих чудес и приводящего в движение столько умелых рук к удовольствию монарха. Не стану приводить хвалы, которые ему возносились; они были велики и, следовательно, не понравились бы ему. Особенно долго наши четыре друга распространялись о таких его достоинствах, как верность и рвение. Они утверждали, что этот человек — гений, во все вникающий и не дающий себе передышки. Главная его забота — трудиться для возвеличения своего господина, но он не считает, что прочее недостойно его стараний: все, что касается Юпитера, достойно внимания его служителей.
Наши четыре друга, придя на этот счет к единому мнению, отправились осматривать салон и галерею, сохранившие тот вид, какой был им придан во время известных и столь прославленных празднеств. Было сочтено уместным сохранить эти строения, а потом соорудить по их образцу другие, более прочные. Все слышали рассказы о чудесах, созданных для этого праздника, — о дворцах, превращенных в сады, и о садах, превращенных в дворцы; о быстроте, с которой были созданы эти вещи и которая докажет потомкам, что в наше время были возможны чудеса. В Европе нет народа, который бы не слышал о великолепии этого зрелища. Некоторые лица уже составили его описание, отличающееся изяществом и точностью, вот почему я не вдаюсь здесь в подробности. Скажу лишь, что наши четыре друга расположились на травке, окаймляющей ручеек или канавку, которая украшает эту галерею. Листва, прикрывавшая этот уголок, сухая и потрескавшаяся во многих местах, пропускала достаточно света, что позволило Полифилу начать рассказ о бедствиях его героини.