Трущебные люди (рассказы)

-- Браво! Браво! Бис! -- загоготала публика, принявшая эту сцену за клоунский фарс. Явился антрепренер, опустил занавес, и Людмилу унесли вниз, в уборную, и положили на земляной пол. "Простудилась",-- сказал кто-то. Публика неистовствовала и вызывала ее. 
Акт не был кончен. Начали ставить вторую картину, а роль Людмилы отдали какой-то набеленной, дебелой полудеве. 
Подняли занавес. Ханов вышел с фельдфебельской саблей в руках и, помахивая ею, начал монолог: 
"О поле, поле, кто тебя усеял повсюду мертвыми костями!" 
А кости где?--кто-то протяжно, ломая слова, сказал в публике. 
Ханов невольно оглянулся. В первом ряду сидели четыре бритые, актерские физиономии, кутаясь в меховые воротники. Он узнал Вязигина и Сумского, актера казенных театров. 
Браво, браво, Ханов!--с насмешкой хлопнули они в ладоши. Задняя публика, услыхав аплодисме" ты первых рядов, неистово захлопала и заорала: "Бра|во, bis!" 
Баррр-банщика!--проревел какой-то пьяный, покрывший шум толпы бас. 
Ханов ничего не слыхал. Он хотел бежать со сцены и уже повернулся, но перед его глазами встал сырой, холодный, с коричневыми, мохнатыми от плесени пятнами по стенам номер, кроватка детей и две белокурые головки. 
Ханов энергично повернулся к картонной голове, вращавшей в углу сцены красными глазами, и начал свой монолог: 
"Послушай, голова пустая, я еду, еду не свищу, а как наеду -- не спущу и поражу копьем тебя -- я!" --замахиваясь саблей, декламировал он дрожащим го лосом. Это не копье, а полицейская селедка! -- громко, насмешливым тоном крикнул Вязигин. 
Ханов вздрогнул и умоляюще посмотрел на говорившего. 
Он увидел торжествующий злобный взгляд и гадкую усмешку на тонких, иезуитских губах Вязигина. 
Браво, Ханов, браво! -- зааплодировал Вязигин, а за ним его сосед и публика 
Ханов затрясся весь. "А жена, а дети:"" -- мелькну-него в голове. Затем опять перед глазами его Вязигин гадко улыбался, и Ханов, не помня себя, крикнул: 
Подлец! -- и бросился бежать со сцены. 
Публика, опять приняв поступок Ханова за входившего в роль Руслана, аплодировала неистово. 
Ханов вбежал в уборную и остановился у входа. 
Посредине пола, на голой земле, лежала Людмила, разметав руки. Глаза ее то полузакрывались, то широко открывались и смотрели в одну точку на потолок. Подле нее сидела ее пьяная мать, стояла водка и дымился завернутый в тряпку картофель. 
Мать чистила картофелину. 
"Я не хочу... не хочу, мама... не надо мне ваших бриллиантов... золота... мы там играть будем... коленкору на фартук... вот хороший венок... мой венок..." -- металась и твердила в бреду Людмила. 
Что с ней? -- спросил у матери Ханов. 
Сама виновата... Сама. Говорила я... А теперь картошку ешь! 
А, обе пьяные! -- крикнул Ханов и начал раздеваться. Старуха вскочила со своего места и набросилась на Ханова. 
Как вы смеете?.. Я сама актриса... Я Ланская...слыхали?! Вы смеете? Я пьяная, я старая пьяница...А она, моя Катя... Ах, говорила я ей, говорила... Лучшебы было! 
И старуха с рыданиями упала на грудь дочери. 
Та лежала по-прежнему и бредила. 
Слышались слова: венок, букет, Офелия... 
Ханов подошел и положил руку на мраморный, античный лоб Людмилы. Голова была как огонь. Жилы на висках бились. 
-- Тиф с ней, горячка, а вы -- пьяная! -- всхлипывала мать. 
А сверху доносились звуки военного оркестра, наигрывавшего "Камаринского", и кто-то орал под музыку: 
Там кума его калачики пекла. 
Баба добрая, здоровая была!.. 
КОЛЕСОВ 
I 
Почтовый поезд из Рязани уже подходил к Москве. В одном из вагонов третьего класса сидел молодой человек, немного выше среднего роста, одетый в теплое пальто с бобровым воротником. Рядом с ним лежал небольшой чемоданчик и одеяло. Этот пассажир был Александр Иванович Колесов, служивший в одной из купеческих контор на юге чем-то вроде бухгалтера. Контора разорилась, и Колесов, оставшийся без места, отправился в Москву искать счастия. Деньги, заслуженные им в продолжение пятилетней службы, так и пропали. Продав кой-что лишнее из носильного платья, он отправился. Родственников у него нигде не было. Отец и мать, бедные воронежские мещане, давно умерли, а более никого не было нигде. 
Какие мысли роились в голове его!.. Какие планы строил он!.. 
"Вот,-- думал Колесов,-- приеду в Москву. Устроюсь где-нибудь в конторе, рублей на пятьдесят в месяц. Года два прослужу, дадут больше... Там, бог даст, найду себе по сердцу какую-нибудь небогатую девушку, женюсь на ней, и заживем... И чего не жить! Человек я смирный, работящий, вина в рот не беру... Только бы найти место, и я счастлив... А Москва велика, люди нужны... Я человек знающий, рекомендация от хозяина есть, значит, и думать нечего". 
Раздался последний свисток, пассажиры зашевелились-начали собирать вещи, и через минуту поезд уже остановился. Колесов вышел из вагона на платформу Его тотчас окружили "вызывалы" из мелких гостиниц и дурных номеров, насильно таща каждый к себе. Один прямо вырвал из рук Колесова его чемодан. 
Пожалуйте-с к нам остановиться, сударь, номера почти рядом, дешевые-с, от полтинника-с! Пожалуйте-с за мною... 
Пожалуй, пойдем, если только номера приличные; где ни остановиться, мне все равно. 
-- Приличные-с, будьте благонадежны, можно сказать, роскошные номера за эту цену, пожалуйте! И близко-с, даже извозчик не требуется. 
Через несколько минут чичероне заявил, указывая на меблированные комнаты: 
Здесь! 
А улица какая? 
Самая спокойная в Москве-с. Дьяковка прозывается. 
В полтинник номеров не оказалось, пришлось занять в рубль. 
-- Самоварчик-с? -- предложил юркий, с плутовскими глазами коридорный. 
Колесов приказал самовар. 
Документик теперь прикажете получить? Документ был отдан. 
Из провинции изволили прибыть в белокаменную? 
Да, из Воронежа. 
По коммерции-с? 
Нет, места искать! 
И Колесов рассказал коридорному причину, заставившую его прибыть в Москву. 
-- Те-кс! -- протянул служитель и, вынув из кармана серебряные часы, посмотрел на них, потом послушал. 
Остановились! А на ваших сколько-с? Колесов вынул золотые недорогие часы. 
Ровно десять.