Мои скитания-Другое издание]

– А ты не догадался? Ведь Александр III коронуется… А разве его к царствованию готовили? Он занимает место умершего брата цесаревича Николая… Ну, понял?
– А ведь верно, что он не в свои сани садится?
Сделал Бурлак серьезную физиономию, а губа смеется…
– Ну вот видишь, ты не смекнул, а я додумался…
И в день коронации шло у нас «Светит, да не греет», а в слободе «Ворона в павлиньих перьях» и «Недоросль»…
Нарочно не придумаешь!
Мы прошли через две комнаты, где картины были завешаны и мебель стояла в чехлах.
– По-холостяцкому закусим! Садитесь, господа.
В один миг были поставлены для нас два прибора на накрытом для одного хозяина столе, появилась селедка, балык и зернистая икра в целом бочонке. Налили по рюмке.
– Коля, ты ему стаканчик!.. Он рюмок не признает.
И Бурлак налил мне полный стаканчик, поданный для лафита. Мне захотелось поозорничать. Прошлый завтрак мелькнул передо мной до самых мелочей.
– Рюмками воробья причащать, – припомнил я сказанную в тот завтрак шутку.
– Иже вместий – вместит. Кушайте на здоровье… Еще холодненькой подадут.
– Это я в турецкую кампанию выучился. Спирт стаканами пили.
– Да, вы были на войне! В каких делах?
Я рассказал, Бурлак добавлял. Генерал с уважением посмотрел на георгиевскую ленточку в петлице, а меня так и подмывает поозорничать.
К соусу подали столовую ложку, ту самую, которую я тогда свернул.
– Кто это, генерал, вам так ложку изуродовал? – спросил я и, не дожидаясь ответа, раскрутил ее обратно.
Обомлел генерал.
– Второго вижу… Знаете, даже жаль, что вы ее раскрутили, я очень берегу эту память… Если бы вы знали…
– Так поправлю, – и я обратно скрутил ложку, как была.
Бурлак смеется.
– Он везде ложки крутит… Вот на пароходе тоже две скрутил…
– Н-да-с… Вы знаете историю этой ложки? Лет десять назад арестовали неизвестного агитатора с возмутительными прокламациями. Помнишь, это был 1874 год, когда они ходили народ бунтовать? Привели ко мне, вижу, птица крупная, призываю для допроса, а он шуточки, анекдотики, еще завтрака просит. Я его с собой за стол в кабинете усадил да пригласил жандармского полковника. Так он всю водку и весь коньяк чайным стаканом вылакал. Я ему подливаю, думаю, проговорится. А он даже имени своего не назвал. Оказался медвежатником, должно быть, каналья, в Сибири медведей бить выучился, рассказывал обо всем, а потом спать попросился да ночью и удрал. Разломал ручищами железную решетку в окне на чердаке, исковеркал всю и бежал. Вот это он ложку свернул… Таких мерзавцев я еще не видал. Пришлось бы мне отдуваться, да спасибо полковнику, дело затушил…
– Поймали его потом? – спрашиваю я.
– Как в воду канул. Потом, наверно, поймали… Наверно, уж в Сибири, а то, может, и повесили. Опаснейший фрукт.
– А какой он на вид? Богатырь? – допытывался я. А самому хотелось сказать, что решетки в окне были тонкие и подоконник гнилой.
– Какой богатырь. Так, обыкновенный человек. Ну, вроде вас… и рука такая же маленькая, как у вас…
Генерал пристально посмотрел на меня, как бы вспоминая.
Этим наш разговор и кончился. Я чувствовал, что старое забыто, и, прощаясь, при выходе из кабинета не мог не созорничать. Хлопая медведя по плечу, я все-таки сказал, как и тогда:
– Бедный Мишка, попал-таки в полицию!
Вернувшись в номер, я рассказал и прошлое и настоящее во всех подробностях Бурлаку, и он, валяясь по дивану, хохотал с полчаса и отпивался содовой.
Этой поездкой я закончил мою театральную карьеру и сделался настоящим репортером.
 1927 год. 
 Картино