Любовная лирика классических поэтов Востока

30
 
 
Булыжник улицы твоей, где я упал во прах,
 
Дороже сердцу моему престола в двух мирах.
 
Ты выйди, косу распустив, и станет амброй пыль,
 
В которой я лежу ничком с мольбою на устах.
 
Жизнь — это нить, ей суждено соединить людей,
 
Но жаль, что сделал эту нить короткою аллах.
 
Взгляни же, пери, пусть хоть раз сиянье глаз твоих
 
Свет веры, истины огонь зажжет в моих глазах.
 
Я заронил в тебе давно своей любви зерно,
 
Еще не показался всход, а я ослеп в слезах.
 
Я кровью начертал газель и лентой обвязал,
 
Я посылаю свиток свой, испытывая страх.
 
Взгляни, что написал Джами, прочти мою газель,
 
Почувствуй боль в скупых словах, печаль в ее строках.
 
 
31
 
 
Моя любовь к тебе — мой храм, но вот беда:
 
Лежит через пески укоров путь туда.
 
Где обитаешь ты, там — населенный город,
 
А остальные все пустынны города.
 
Взгляни же на меня, подай мне весть, и буду
 
Я счастлив даже в день последнего суда.
 
Ведь если верим мы в великодушье кравчих,
 
Вино для нас течет, как полая вода.
 
Смолкает муэдзин, он забывает долг свой,
 
Когда приходишь ты, чиста и молода.
 
Что написал Джами, не по тебе тоскуя,
 
Слезами по тебе он смоет навсегда.
 
 
32
 
 
Желанная моя, могу сказать я смело:
 
Из вещества души твое слепили тело,
 
Душой твоей живой пахнуло на меня
 
От платья, что лишь раз на плечи ты надела.
 
Что стало бы со мной при виде плеч твоих?
 
Я платье увидал — душа оцепенела.
 
Нежны цветы, но есть их нежности предел,
 
На свете лишь твоей нет нежности предела.
 
Всего лишь раз один я слышал голос твой:
 
Ты говорила мне, не говорила — пела.
 
Твой голос до сих пор звучит в моих ушах,
 
С ним даже в черный день все предо мною бело,
 
И все ж заветных слов не услыхал Джами, —
 
Хоть отдал все тебе, душа его сгорела.
 
 
33
 
 
Как взгляд твой сверкает, как искрится локон крутой!
 
Моя луноликая, как хороша ты собой!
 
Воспеты поэтами родинки на подбородке,
 
А я воспеваю твою, что над верхней губой.
 
Нет большего блага, как ждать от тебя милосердья,
 
Вздыхать и рыдать, и повсюду идти за тобой.
 
О пери моя тонкостанная, стан твой походит
 
На стройную пальму, сулящую плод неземной.
 
Когда тебя нету, темно мне не только средь ночи,
 
Коль нету тебя, я и в полдень хожу как слепой.
 
Наука любви недоступна глупцам и невеждам,
 
Я эту науку постиг, но не выиграл бой.
 
Джами, как собака, у двери твоей притаился,
 
Я славлю свой жребий, — он мне предначертан судьбой.
 
 
34
 
 
Не медли, кравчий! В тягость ожиданье.
 
Играй, мутриб! Не время для молчанья.
 
Слух к чангу устреми, к любимой — взор,
 
Святоши пусть оставят назиданья.
 
Я счастья и покоя не ищу:
 
Для любящих отрадно и страданье.
 
Любимые пускают стрелы в нас,
 
Но эта боль для нас — не наказанье.
 
Жестокость милых — меч, и ты мечом
 
Касаешься меня, и то благодеянье.
 
Способность в малом счастье находить —
 
Мне свойственно такое дарованье.
 
Порой мы в тех, кто близок, не найдем
 
Сочувствия к себе и пониманья.
 
Свиданья с милой не ищи, Джами,
 
Не спорь, прими судьбы предначертанье.
 
 
35
 
 
«Пей, пей до дна!» — на пиршестве страданья я слышу крик.
 
В смятенье сердце, в обмороке разум, и дух поник.
 
Хотя, как сахар, сладки два рубина — твои уста,
 
В сердца влюбленных ты вонзила жало, в них яд проник.
 
Из-за любви к тебе я так пылаю, что кровь кипит,
 
И вот из глаз моих кровавый, жаркий бежит родник.
 
Нужна ли с шахского плеча одежда тому, кто стал
 
Твоим рабом и кто одежду рабства носить привык?
 
В конце концов умру от горя, если не обниму
 
Тебя, из-за которой я впервые любовь постиг.
 
Ты шла мимо меня, и что-то пела ты про себя, —
 
Давно то было, но храню я в сердце чудесный миг.
 
Джами, как скроешь от людей сказанье любви своей?
 
Все выскажет, хотя язык безмолвен, смятенный лик!
 
 
36
 
 
Твой облик жизнь мою испортил, ты подожгла мое гумно.
 
Лишь родинка к тебе слетела, как обгоревшее зерно.
 
Из глаз моих ушел твой облик, — как слезы, что ушли из глаз.
 
И только родинка чернеет, — вот почему в глазах черно.
 
То поднимаешься на крышу, то приближаешься к окну,
 
Вот почему смотрю на крышу, всегда смотрю к тебе в окно.
 
Хотя и скрыла под рубашкой ты тело девичье свое, —
 
Твоя рубашка скрыть не в силах, как целомудренно оно.
 
Я ночью прикоснулся тайно своим лицом к твоим ногам, —
 
От слез моих образовалось на них кровавое пятно.
 
На крыше у тебя, как птица, моя недвижная душа,
 
А сердце — у тебя в тенетах, оно разлукой пронзено.
 
Я говорю: «Конец мой близок. Приди ко мне!». А ты — в ответ:
 
«Джами, лишь то прекрасно дело, что до конца доведено».
 
 
37
 
 
Кого это мы обвиняем в лукавстве, в обмане?
 
Шалунья, ужель не исполнишь ты наших желаний?
 
Твой стан — как жестокий упрек кипарисам и пальмам,
 
Лицом своим ты посрамила цветы на поляне.
 
Пригубила кубок, вино стало крепче, хмельнее,
 
Отсюда — безумье веселых и пьяных собраний.
 
«Отдай!» и «Возьми!» — всюду слышатся возгласы эти,
 
Становимся радостней мы от таких восклицаний.
 
Ты можешь меня отравить, но твоя благосклонность
 
Да будет кормилицей мне, — умоляю заране!
 
О, если взаправду есть Хызра источник священный,
 
То он — твои губы: они выше всех описаний!
 
Зачем, Хорасан покидая, мы в Мекку стремимся?
 
Святыню свою, о Джами, ты нашел в Туркестане!