Ирано-таджикская поэзия

* * *
 
 
О, бедный странник в Городе Красот!
 
Он кровью сердца молча изойдет.
 
 
 
Я поражен недугом, и врачам
 
Не исцелить недуг жестокий тот.
 
 
 
Влюбленный — книга мудрая любви.
 
У книжника — в любви всегда просчет.
 
 
 
Подобных мне в подлунной — не найдешь.
 
Никто тебе подобной не найдет!
 
 
 
Пускай шумит на улице твоей
 
Соперников вооруженный сброд,—
 
 
 
Как сладкозвучный соловей, Джами
 
Весну твою достойно воспоет.
 
 
* * *
 
 
Ты ветки роз прелестней несравненно.
 
Собой любуйся, — столь ты совершенна!
 
 
 
Что проку пред тобой лежать в пыли?
 
Поверх земли парит твой взор надменно.
 
 
 
Тебя скрываю от чужих?.. Так что ж?..
 
Зенице ока я ль не знаю цену?
 
 
 
Он рядом, друг… В неведенье своем
 
Напрасно мы блуждаем по вселенной.
 
 
 
Небесный Лев, по мне, отнюдь — не Пес,
 
А для тебя я — только пес презренный!
 
 
 
Джами — твой верный раб. Я — не из тех,
 
Чье имя — вероломство и измена.
 
 
* * *
 
 
Кто я — навек утративший покой,
 
Смиренный странник на стезе мирской?
 
 
 
Но каждый вздох мой порождает пламя
 
И сон бежит меня в ночи глухой.
 
 
 
Лелею в сердце я посев печали,
 
И нет заботы у меня другой.
 
 
 
Любовь к тебе мою судьбу сгубила.
 
О, сжалься над загубленной судьбой!
 
 
 
Как локоны твои, мой дух расстроен,
 
В моей душе — все чувства вразнобой.
 
 
 
Так не вини меня в моих поступках!
 
Взгляни: я так ничтожен пред тобой.
 
 
 
Моей защитой на суде предстанут
 
Глаза в слезах, мой бедный лик больной.
 
 
 
Я пред тобой — дорожный прах; неужто
 
Смутить могу пылинкой твой покой?
 
 
 
Терпи, Джами, вздыхай под зимней стужей
 
И знай: зима лютей — перед весной.
 
 
* * *
 
 
То ты в сердце моем, то в бессонных глазах.
 
Оттого я и кровь изливаю в слезах.
 
 
 
Ты свой образ в душе у меня изваяла
 
И кумиров былого повергла во прах.
 
 
 
Страстно мир тебя жаждет! Подобно Юсуфу,
 
Ты славна красотою в обоих мирах.
 
 
 
Ты глубокие струны души задеваешь,
 
Я рыдаю, как чанг, в твоих нежных руках.
 
 
 
«Эй, Джами! — ты спросила, — в кого ты влюбился?»
 
Все ты знаешь сама, не нуждаясь в словах.
 
 
* * *
 
 
На улице виноторговцев придира некий восхвалял
 
Того возвышенного мужа, что в майхане запировал,
 
 
 
Который от сорокалетних постов и бдений отрешился
 
И сорок дней у винной бочки пристанища не покидал.
 
 
 
У Джама был волшебный перстень, и, силой перстня одаренный,
 
И смертными, н царством джиннов он полновластно управлял.
 
 
 
Приди, налей вина, о кравчий, чтобы волшебным перстнем Джама
 
Нас одарили капли влаги, сверкающие, словно лал.
 
 
 
Когда ты за подол схватился того, к чему всю жизнь стремился,
 
Взмахни руками, как дервиши, кружась, покамест не упал.
 
 
 
Душа, свободная от злобы, способна тосковать о милой,
 
Цветок возвышенной печали не в каждой почве прорастал.
 
 
 
Ты не скликай, о шейх почтенный, отныне нас к своим беседам
 
У нас теперь иная вера, и толк иной отныне стал.
 
 
 
Когда б михрабом поклоненья для верных были эти брови,—
 
Весь город пал бы на колени и лбамн к полу бы припал.
 
 
 
Джами отныне возвеличен пред знатным и простолюдином,
 
Так ярко он в лучах любимой достоинствами заблистал.
 
 
* * *
 
 
Надеюсь, будут иногда твои глаза обращены
 
На тех, что навсегда тобой до смерти в плен уведены.
 
 
 
Сиянье твоего лица меня заставило забыть,
 
Что славился когда-то мир сияньем солнца и луны.
 
 
 
Что стройный кипарис в саду пред статью стана твоего?
 
Со стройной райскою тубой тростинки будут ли равны?
 
 
 
Коль, кроме твоего лица, увижу в мире что-нибудь,—
 
Не будет тягостней греха и непростительней вины.
 
 
 
Но если впрямь согласна ты моих заступников принять
 
То эти слезы, как гонцы, к тебе теперь устремлены.
 
 
 
Как горестен мой каждый вздох, свидетельствует сам рассвет
 
А ведь свидетельства его и неподкупны и верны.
 
 
 
Что за огонь в груди Джами, о чем опять вздыхает он
 
И неутешно слезы льет среди полночной тишины?
 
 
* * *
 
 
Войско идолов бесчисленно, мой кумир — один,
 
Звезд полно, а месяц, явленный сквозь эфир, одни.
 
 
 
Сколько всадников прославлены в воинствах земных,—
 
Мой — в красе его немыслимой — на весь мир один!
 
 
 
Что коронам царским кланяться? — Сто таких корон —
 
Прах дорожный у дверей твоих… А за дверью — пир.
 
 
 
Там во сне хмельном покоишься, на губах — вино,—
 
Два рубина мной целованы, в сердце — мир один…
 
 
 
Власть любви не стерпит разума, царство сердца взяв!
 
Падишах второй не надобен, — мой эмир один.
 
 
 
Убпенье жертв невиннейших — вечный твой закон.
 
Что ж, убей! Я всех беспомощней, наг и сир, один.
 
 
 
Не меняй кабак на сборище дервишей, Джами! —
 
В махалла любви не разнятся, будто клир один!