Ирано-таджикская поэзия

  
САЛAМАН И АБСАЛЬ (Из поэмы)
 
НАЧАЛО ПОВЕСТИ
 
 
Был царь в Юнане — Искандару равный,
 
Венца и перстня обладатель славный.
 
 
 
И жил в те годы — мудростью высок —
 
Муж, утвердивший знания чертог.
 
 
 
Перед его делами в изумленье,
 
Царь мудреца призвал к трудам правленья.
 
 
 
Не испросив совета у него,
 
Не делал он и шага одного.
 
 
 
И он — от Кафа севера до юга —
 
Мир покорил по начертаньям друга…
 
 
 
Несчастен шах — игралище страстей,
 
Лишенный мудрых, преданных друзей.
 
 
 
Он сам — запальчивый, в решеньях скорый —
 
Своей твердыни сокрушит опоры.
 
 
 
Он справедливый осмеет закон,
 
Несправедливость возведет в закон.
 
 
 
Царь справедливый — пусть не чтит Корана,
 
Он выше богомольного тирана.
 
 
 
Не верой, не обрядами страна —
 
Законом справедливости сильна.
 
 
У СЧАСТЛИВОГО ШАХА ВОЗНИКАЕТ ЖЕЛАНИЕ ИМЕТЬ СЫHА
 
 
Так, но совету мудреца и пира,
 
Царь этот стал владыкой полумира.
 
 
 
И с благодарностью помыслил он,
 
Как высоко он счастьем вознесен.
 
 
 
По воле промысла, а не иначе,
 
Дается смертному халат удачи.
 
 
 
И ом всего достиг, чего хотел,
 
Всего… но только сына не имел.
 
 
 
Наследника величию и силе,
 
Преемника при царственном кормиле.
 
 
 
И это все сказал он мудрецу,
 
Наставнику, духовному отцу.
 
 
 
Мудрец ответил: «Властелин вселенной,
 
Желание твое благословенно!
 
 
 
Дитя… ребенок — что сравнится с ним?
 
Он лишь с душой бессмертною сравним.
 
 
 
Ведь сын, ребенок, — ответвленье жизни
 
И после смерти — продолженье жизни.
 
 
 
Оп — светоч твой, он — чистый твой родник.
 
Умрешь, он — в головах твоих цветник.
 
 
 
Он в старости твоей поддержкой будет,
 
В беде тебя один он не осудит.
 
 
 
Любуясь им, душою обновлен,
 
Его поддержкой будешь ты силен!»
 
 
МУДРЕЦ ХУЛИТ ВОЖДЕЛЕНИЕ, БЕЗ КОТОРОГО НЕОСУЩЕСТВИМО РОЖДЕНИЕ РЕБЕНКА
 
 
И все же быстрый разумом мудрец
 
Такое слово молвил наконец:
 
 
 
«О шах! Бездетным в скорби пребывает
 
Тот, кто влеченья к женщинам не знает.
 
 
 
Но, низкой страстью разум омрачив,
 
К нам райской девой входит злобный див…
 
 
 
Когда глотнешь из чаши наслажденья,
 
Поймешь — неутолимо вожделенье.
 
 
 
И будешь, как верблюд кольцом, влачим
 
Ты страстью, как погонщиком своим.
 
 
МУДРЕЦ ОСУЖДАЕТ ЖЕНЩИН, КОТОРЫЕ ЯВЛЯЮТСЯ СРЕДОТОЧИЕМ ВОЖДЕЛЕНИЯ, НО БЕЗ КОТОРЫХ НЕВОЗМОЖНО РОЖДЕНИЕ РЕБЕНКА
 
 
Знай: пристраститься к женщине — пропасть.
 
Жизнь нашу укорачивает страсть.
 
 
 
Ты женщину сто лет дари богато,
 
Ты одевай ее в сребро и злато,
 
 
 
Ты ей шустерской не жалей парчи,
 
Ставь золотой подсвечник для свечи,
 
 
 
На серьги перлов не жалей и лала,
 
Дай из кисей индийских покрывала,
 
 
 
На все ее желания ответь,
 
Дай ей на стол изысканную снедь,
 
 
 
Ты все ее веления исполни,
 
Водою Хызра чашу ей наполни,
 
 
 
И пусть она вкушает, как султан,
 
Плоды, что шлют ей Йезд и Исфаган,
 
 
 
Все чудеса свези с земного света,
 
И все ж в ее глазах — ничто все это!
 
 
 
«Ты, — скажет, — о любви мне говорил,
 
Так что ж ты ничего мне не дарил?»
 
 
МУДРЕЦ ПРИНИМАЕТ МЕРЫ ДЛЯ РОЖДЕНИЯ РЕБЕНКА БЕЗ УЧАСТИЯ ЖЕНЩИНЫ, И ДЛЯ УХОДА ЗА РЕБЕНКОМ БЕРУТ КОРМИЛИЦУ
 
 
Измыслил тот алхимик и мудрец
 
Диковинное средство наконец.
 
 
 
И средство это шаху предложил он,
 
И мысль ученых мира изумил он.
 
 
 
Из чресел шаха семя он извлек,
 
Питательной средой его облек,
 
 
 
На сорок семидневий скрыл в сосуде,
 
И вот — кто слышал о подобном чуде —
 
 
 
В сосуде том, как солнце, — скажешь ты,
 
Дитя явилось дивной красоты,
 
 
 
Сын крепкий и здоровый, без порока.
 
Звезда надежд царя взошла высоко.
 
 
 
Ребенку имя старцы той земли
 
От слова «саламат» произвели.
 
 
 
Высокий саном, совершенный станом,
 
Сын шаха наречен был Саламаном.
 
 
 
Чтоб вырастить и воспитать его,
 
Кормилицу избрали для него.
 
 
 
Красой — луна, звалась Абсаль она.
 
Лет двадцати была едва ль она.
 
 
 
Стройна, нежна, полна очарованья,
 
Она влекла и взгляды и желанья.
 
 
 
Делил пробор ее тяжелых кос
 
Копну благоухающих волос.
 
 
 
А косы, извиваясь завитками,
 
Арканами казались и силками.
 
 
 
Как стройный кипарис она была.
 
Как будто попирая тропы, шла.
 
 
 
Как зеркало, чело ее блистало,
 
А брови — ржа на ясности металла.
 
 
 
Она, порой выщипывая их,
 
Две оставляла буквы нун крутых.
 
 
 
Как опахала, темные ресницы
 
Ей осеняли томные зеницы.
 
 
 
А раковины белые ушей —
 
Жемчужницы для жемчуга речей.
 
 
 
Пушком с висков, как мускусом, покрыты
 
Прекрасные открытые ланиты,—
 
 
 
Так Нил красу Египту придает.
 
Как жемчуга и лалы — свежий рот.
 
 
 
Над блеском плеч серебряная шея,
 
Кувшина узкогорлого стройнее.
 
 
 
Подобны перси белым двум холмам,
 
Двум в водоеме светлым пузырям.
 
 
 
Живот округлый, как источник света,
 
По блеску — снег, на ощупь — соболь это.
 
 
 
Обильна телом, в бедрах широка,
 
А в поясе не толще стебелька.
 
 
 
Зад, словно купа розового сада,
 
Скрыт платьем от завистливого взгляда.
 
 
 
Я бедер описал бы красоту,
 
Но удержать хочу язык во рту,
 
 
 
Чтоб не коснуться вдруг неосторожно
 
Того, о чем тут молвить невозможно.
 
 
 
Скрывалась тайна там, на ней запрет,
 
Ни у кого ключа к той тайне нет.
 
 
 
Однако некий подлый похититель
 
В сокровищницу вторгся, как грабитель,
 
 
 
И створки раковины расколол,
 
И, словно вор, жемчужину обрел.
 
 
 
А ты махни рукою, благородный,
 
На то, где след оставил вор негодный.