Эмиль Верхарн Стихотворения, Зори; Морис Метерлинк Пьесы

  
Влечения
 
Перевод А. Голембы
 
I
 
 
В Голландии, чье сердце пронзено
 
Хитросплетеньем рек кровоточащих,
 
Близ пустошей, в забвенье уходящих,
 
Любовь их родилась давным-давно.
 
Покинутый, нелепый флигелек
 
Их пережил, легендою облек
 
И полувоскресил
 
Воспоминанье о полузабытых —
 
В краю, где позолота на бушпритах
 
Огромных кораблей, едва ль не вросших в ил.
 
 
 
К возлюбленным пришла беда.
 
В тот знойный августовский день
 
Он уезжал бог весть куда,
 
Но знал, что, возвратясь
 
Из тысяч дней
 
Борений и побед,
 
Он снова будет с ней,
 
Что ей он принесет — с душою вдохновенной
 
И ясностью очей и силой крепких рук —
 
Круг бесконечности, сомкнувшийся вокруг
 
Вселенной!
 
 
 
Он увидал морей безмерных переливы,
 
И в дебрях зарослей — заветные заливы;
 
И как в лесной глуши, обуглен и багрян,
 
Колдует сонм ветвей над знойным небом бури,
 
И белых обезьян, проказниц обезьян,
 
На вервиях ветвей, сплетенных из лазури!
 
В кораллах островов ему открылась даль,
 
Воскрылья странных птиц и клювов их эмаль,
 
И в злате, в пурпуре, в роеньях перламутра,
 
В миражах дальних гор пред ним вставало утро.
 
Он брел по влажному нездешнему песку
 
И погружался вдруг в сладчайшую тоску,
 
Как будто нет уже ни скорби, ни разлуки,
 
Как будто по вискам скользят любимой руки,
 
Которые из той, из отческой земли,
 
Чрез беспредельность волн в лазоревой пыли,
 
Отраду и любовь скитальцу принесли!
 
 
 
А там, в Голландии, в стенах, плющом увитых,
 
Она средь пустошей и палуб деловитых
 
Одним лишь им жила, и письма берегла…
 
На этом бархате влюбленные лежали!
 
(Мореный дуб шкафов, и кресел, и стола,
 
Подушек вмятины — благой любви скрижали!)
 
Вот зеркала кристалл — ужель и вправду в нем
 
Скрещались взоры их, пылавшие огнем?
 
Так, вплоть до слов любви в резном ларце кургузом,
 
Все здесь, немотствуя, звучало их союзом!
 
 
 
Порою, под вечер, закатный небосклон
 
К сквозной ограде льнул, угрюм и утомлен, —
 
И руки милые, с медлительностью верной,
 
Касались губ ее, грудей и щек и глаз;
 
Казалось ей, что в них был набожный экстаз,
 
Благоговейный пыл и зов и зной безмерный!
 
Какою радостью она цвела, какой
 
Веселостью цвела! Ни бури, ни печали,
 
Ни горести — ее ничуть не омрачали,
 
Затем, что в ней царил волшебный непокой,
 
Когда она, во мгле свою лелея муку,
 
Лобзала пылкую и дерзостную руку.
 
 
 
Казалось, что сердца их связаны навек!
 
 
 
В краю угрюмых скал и полноводных рек,
 
Везде, где он шагал с опасностью бок о бок,
 
В равнинах и в степях, в трясинах и в чащобах,
 
И в полночь лунную, под золотом огней,
 
Ее он чувствовал и думал лишь о ней;
 
И, заключив ее в своей душе и теле,
 
Сквозь все препятствия он шел к далекой цели!
 
 
II
 
 
Но как-то под вечер, в какой-то дивный час,
 
Он, возвратясь в страну, где рекам счет потерян,
 
Где каждый клок земли на совесть перемерян,
 
Где над лачугами — кирпичный акведук,
 
В столпотворении церквей и водокачек,
 
Он город увидал, и сердце, будто мячик,
 
Запрыгало в груди — и обновилось вдруг.
 
 
 
Гранитно-золотым
 
Навис тот город садом, —
 
Весь в рокоте глухом,
 
В крови, в дыму седом;
 
И раскаленных волн безжалостный содом
 
Морскою солью льнул к сверкающим фасадам, —
 
И в комья копоти вонзались, как клинки,
 
Внезапные свистки,
 
И от цистерн несло зловоньем керосина,
 
Но свежестью лесной дышала древесина
 
У пирсов гавани, где пасмурность болот
 
Гудками хриплыми будил торговый флот.
 
Висячих фонарей мерцающий оскал
 
Нежданно озарял весь этот мрак летучий,
 
Где башня — теменем — сливалась с черной тучей
 
И крытый рынок в ночь проемами сверкал.
 
И веера лучей цвели на влаге пенной,
 
И высился маяк, своим лучом разжав
 
Туман, чтоб корабли из варварских держав
 
Сюда держали курс со всех концов вселенной.
 
 
 
Великим скопищем трагедий и тревог
 
Тот город-исполин с его срастался телом,
 
Кичился волею и упованьем смелым
 
И подводил всему логический итог.
 
С чудесной ясностью пришелец ощутил
 
В душе недремлющей прилив блаженных сил, —
 
Как бы увидел он, вместить пространство силясь,
 
Что в зеркале души контрасты отразились!
 
Так, в сердце пестуя грядущую грозу,
 
Он слился с толпами людскими, там, внизу,
 
Чтоб повторять потом, с людьми другими вместе,
 
Их крики и шаги. Быть с ними в каждом жесте.
 
 
 
Как были мускулы его напряжены,
 
Когда, ему в лицо дыша волшебным жаром,
 
Всхрапнул локомотив, окутав мятым паром
 
Могучие свои стальные шатуны!
 
Вот так в душе его, податливой и кроткой,
 
Был город утвержден, со всей его походкой,
 
Со всею поступью горячечных недель,
 
Со всею ритмикой вибрирующей стали, —
 
Гигант, прядущий времени кудель!
 
 
 
Ну, а любимая? Увы! В какой печали
 
Терзалась бедная! Молитву сотворя,
 
Душа ее рвалась куда-то за моря!
 
А в сердце тяжкое забвенье и усталость, —
 
В пустом пространстве грез вдруг сердце заметалось:
 
Все вещи стали вдруг угрюмей и бедней,
 
Нахмурился диван, свидетель лучших дней,
 
Постыдно выцвела обивка милых кресел;
 
А ветер под вечер в деревьях куролесил,
 
Угрюмый, сумрачный, жестокий, как палач;
 
И в сердце властвовал его охрипший плач!