Эмиль Верхарн Стихотворения, Зори; Морис Метерлинк Пьесы

  
Статуэтка
 
Перевод Вс. Рождественского
 
 
 
Слывя средь кегель самой редкой,
 
Завидной целью игроков,
 
В наряде радужных цветов
 
Она была старинной статуэткой
 
Времен богов.
 
 
 
Никто не знал — Венерой иль Дианой
 
Она возникла в древности туманной,
 
В какой пещере или храме
 
Была она добыта моряками
 
И как, все повидавшая на свете,
 
Во Фландрию дошла через столетья.
 
 
 
Один из прихожан рассказывал: «Бывало,
 
При прежнем-то кюре у нас
 
Она часовню нашу украшала,
 
Была одета в бархат и атлас,
 
Как дева пресвятая,
 
И мать моя, мольбы ей воссылая,
 
Жгла свечи перед ней не раз».
 
 
 
Другой клялся, что статуэтку эту
 
Его отец у маршала достал.
 
 
 
Она давно уж странствует по свету,
 
И к нам был путь ее немал
 
Из Рима иль Испании далекой…
 
Ее в те годы каждый видеть мог
 
На перекрестке четырех дорог
 
В пустых полях, под липой одинокой.
 
 
 
И доброю она была и чтимой,
 
В окрестных деревнях любимой.
 
Больным умела помогать
 
Ее святая благодать.
 
 
 
Нуждались все в ее чудесном даре,
 
Расслабленным она давала исцеленье,
 
И если б не викарий,
 
Который на язычество гоненье
 
Вел все упорней год от года,
 
Свет имени святого б не исчез —
 
Ведь с ним немало связано чудес
 
В истории прихода!
 
 
 
И в реку брошена была она
 
Глухою полночью на вечное забвенье.
 
Но, поднимая встречное теченье,
 
Ее к плотине вынесла волна,
 
И там она у берега осталась,
 
Где в кегли Фландрия с Брабантом состязалась.
 
Хотя из дерева она была,
 
Но дерево то тверже, чем скала,
 
И вазу контуры ее напоминали
 
 
 
С гирляндой роз на пьедестале.
 
Лишь игрокам она обязана спасеньем.
 
Торжественно поставили они
 
Ее средь кегель. Было воскресенье,
 
Весенний Духов день. Тогда в деревне
 
Настали солнечные дни.
 
Жужжали пчелы. Девушки в харчевне
 
В чепцах крахмальных, глаженных красиво,
 
Носили на подносе кружки пива,
 
И хлопали прилежно всё кругом
 
Тому, кто первый пред толпою
 
Фигуру эту с древнею резьбою
 
Сбивал шаром.
 
 
 
Почет был и другим
 
Из игроков, что вслед за ним
 
Своею меткостью блистали
 
И кеглю главную пять раз подряд сбивали.
 
Но первый, что нанес
 
Удар по цели,
 
Вдруг побледнел: в полях горели
 
Его амбары, и навоз
 
Подсушенный объяло пламя,
 
Зловеще отраженное прудами.
 
 
 
Потом,
 
Шесть дней спустя, один из игроков,
 
Что метко бил и выпить был здоров,
 
Вернувшись ночью в дом,
 
Глазам своим не веря,
 
Нашел дочь, замертво лежащую у двери.
 
 
 
Сначала он не понял ничего,
 
Но уж его
 
Тянуть не стало больше в воскресенье
 
В харчевню «Белый крест» для развлеченья.
 
 
 
И, наконец,
 
Весьма почтенный старшина-купец,
 
Что снял все кегли под один удар,
 
Увидел, что его амбар
 
Обрушил возведенные леса,
 
Убив в саду и пастуха и пса.
 
 
 
И страх с тех пор во все сердца проник.
 
Страх рос, он стал велик.
 
И как-то раз
 
Хозяйка «Белого креста» одна
 
Пошла в сарай в вечерний час,
 
Где дров сухих набрать была должна.
 
 
 
И вот во тьме, вокруг стоящей,
 
Возник пред ней
 
Бессмертной статуэтки взор горящий.
 
 
 
Деревня в ужасе. Кюре скорей
 
Спешит заклясть молитвою своей
 
Все кегли от врага людского рода.
 
И не было б покоя для прихода,
 
Когда б тот странный дерева кусок
 
В плаще из бархата, с каймой узора,
 
Не помещен был в прежний уголок
 
У алтаря святого Христофора!
 
 
 
Смещен был слишком уж суровый
 
Викарий и назначен новый.
 
Обычаи времен былых
 
Вновь ожили. Все свято чтили их.
 
И вновь Венера — может быть, Диана —
 
Творила неустанно
 
Большие чудеса по милости своей,
 
И ноготь на ноге у ней
 
Был стерт лобзаньями — за много лет —
 
Людей, произносивших здесь обет,
 
Чтоб уберечь себя от зол и бед.
 
 
  
Буйные силы
 
 {19}
  
Искусство
 
Перевод В. Дмитриева
 
 
 
Одним прыжком,
 
Копытом пробуждая гром,
 
Навстречу солнцу и экстазу
 
В пространство прянул сразу,
 
Кося зрачком и не боясь погонь,
 
Стремительный Пегас, крылатый гордый конь.
 
 
 
Полны томленья
 
Танцовщиц грациозные движенья
 
На зеленеющих холмах вдали…
 
То музы хоровод вели.
 
Сплетались их тела, как веточки омелы.
 
Невдалеке Амур усталый спал;
 
Вечнозеленый лавр густую тень кидал
 
На лук и на разбросанные стрелы.
 
Олимп и Геликон вздымались к облакам,
 
Потоки горные по склонам их бежали,
 
И храмы белые, подобные венкам,
 
Воспоминаньями долины озаряли.
 
То — Греция. Вот мрамор Парфенона,
 
Вот славная оракулом Додона…
 
Вся Греция, чьих гор и городов
 
Названья мелодичны,
 
Раскинулась ристалищем привычным,
 
Где лиры славили деяния богов.
 
Но дальше мчится конь, копытом вновь ударив.
 
 
 
В тумане прошлого встает пред ним из марев
 
Искусство Фив, Мемфиса и Микен:
 
Изида, многогруда и огромна,
 
Сжимала диск, сверкавший ночью темной.
 
Тысячелетья здесь текли без перемен…
 
Вот белая Гатор на розовом пилоне,
 
Вот царство Ур, вот башня в Вавилоне,
 
Висячие сады — дивился им весь мир,
 
Вот Ниневия, вот многоколонный Тир,
 
Вот Индии дворцы, вот сказочные храмы
 
Загадочных богов индийских — Шивы, Брамы.
 
Как каменный костер, они взметнулись ввысь…
 
А дальше на востоке поднялись
 
Террасы, пагоды в сияющей лазури,
 
Беседки пестрые, в эмали и глазури,
 
Где кукольные лица мудрецов
 
Гляделись в гладь прудов,
 
Смеясь над зыбкостью забавных отражений
 
И над никчемностью своих движений.
 
 
 
И песнопения неслись со всех сторон:
 
Одни — похожие на стон,
 
Другие — веселы, а третьи — заунывны…
 
Пегас их такт копытом отбивал.
 
Порой он узнавал
 
Мотив протяжный и наивный,
 
Как будто гимны те в минувшие века
 
Он слышать мог издалека,
 
Стремя полет орлиный
 
На горные вершины.
 
 
 
Но не одну эмаль и бронзу видел он:
 
Поэты шли сквозь тьму времен
 
И побеждали смерть, подобно Геркулесу.
 
Звучали в строфах их веления царей,
 
И мудрость пела в них, и новизна идей.
 
Их ясные слова срывали с тайн завесу,
 
Дабы источник жизни бил ключом
 
Кристально чистым и прозрачным
 
Для человечества, охваченного сном —
 
Младенческим сном, радостным, не мрачным.
 
 
 
Пространства не боясь,
 
Пегас
 
Вновь ринулся вперед, взмахнув крылами.
 
Вот он летит, и взоры мечут пламя.
 
 
 
Летит… Иные страны и моря
 
Раскинулись пред ним широко.
 
 
 
Он Запад увидал. Грядущего заря,
 
Как золото горя,
 
Вставала там, затмив все чудеса Востока.
 
 
 
Не храмы, полные античной простоты,
 
Украсили леса, долины, горы:
 
Вонзали в небеса угрюмые соборы
 
Сиянье излучавшие кресты.
 
Здесь каждый город был загоном,
 
Куда собрали стадо рыжих крыш:
 
Роскошные дворцы, лачуг сырой камыш
 
И кружева из камня над амвоном…
 
Струились реки там в гранитных берегах,
 
В садах деревья старые дремали;
 
Знамена развернув, но улицам шагали
 
Под барабанный бой солдаты. На холмах
 
Сверкали по ночам огни лабораторий,
 
Заводов, мастерских; по ветру стлался дым…
 
Молитвы, битвы, труд — все было перед ним,
 
Всего в избытке: славы, счастья, горя.
 
 
 
То были Рим, Париж, и Амстердам,
 
И Лондон, и вдали — Америки просторы:
 
Труд лихорадочный, сдвигавший с места горы,
 
Свет ослепительный, открывший путь умам.
 
Весь шар земной был покорен, измерен,
 
И ярче звезд сияли там огни,
 
Как будто были вехами они
 
Для мысли, чтоб ее полет был верен.
 
И снова, как в былые времена,
 
Поэты шли: Гюго, Шекспир и Данте.
 
Их жизнь вселенной всей была посвящена,
 
Величие веков в могучем их таланте.
 
 
 
Увидев это все, затрепетал Пегас.
 
Не только не погас,
 
Но ярче прежнего сверкнул огонь во взорах.
 
И без удил, узды, воспламенясь, как порох,
 
Покинул он заоблачный эфир:
 
 
 
Его ристалищем отныне стал весь мир.