Эмиль Верхарн Стихотворения, Зори; Морис Метерлинк Пьесы

  
Мельник
 
Перевод Ю. Александрова
 
 
 
Столетний мельник с ветхой, черной
 
Забытой мельницы, — он был
 
Схоронен глухо, как и жил,
 
Среди растительности сорной
 
В кругу покинутых могил.
 
 
 
А почва, что горбатой грудой
 
Над ямой свежею ждала,
 
Казалась пеплом и цикутой;
 
Метался ветер, стыла мгла,
 
 
 
И тощий пес бродил, хромая,
 
Меж покосившихся оград,
 
Уныло морду поднимая
 
На догорающий закат.
 
 
 
Звеня, терзала грунт лопата, —
 
Блестящий зуб кромсал и грыз,
 
И комья прыгали куда-то
 
В ночную бездну, вниз…
 
 
 
И солнце падало покорно,
 
Кровавя небосвод…
 
 
 
Могильщик действовал проворно,
 
Как всполошённый крот.
 
Лопата бешено скакала
 
В его руках.
 
Но яма все-таки зияла
 
И ширилась впотьмах,
 
И жуть из мрака наплывала,
 
Впивался в душу страх.
 
 
 
Ведь на селе никто
 
Не дал гвоздей, чтоб сбить убогий гроб.
 
 
 
Не провожал никто,
 
Когда усопшего несли.
 
 
 
Не подошел никто,
 
Чтоб осенить крестом огромный лоб.
 
 
 
Не захотел никто
 
В могилу кинуть горсть земли.
 
 
 
Пред этим мертвецом в рогоже,
 
Чья жизнь была селянам ненужна,
 
 
 
Которого всегда, похоже,
 
Сопровождала ненависть одна,
 
Могильщик сам в какой-то миг
 
Все одиночество свое постиг.
 
 
 
Там, на холме вечеровом,
 
Безвестно жил старик угрюмый
 
Наедине с пытливой думой;
 
Дышал в просторе ветровом
 
В согласии с полетом бурь,
 
С дыханьем Севера суровым,
 
Гонящим облачную хмурь
 
К закатам серным и багровым…
 
Он чутким сердцем слушал тьму
 
И золото ночей бескрайных,
 
Шептавших запросто ему
 
О звездах, о великих тайнах,
 
Не приоткрытых никому.
 
 
 
Старейшие не помнили, когда
 
Он поселился на отшибе,
 
На исполинской серой глыбе Холма,
 
И жил, вперяя в никуда
 
Свой взор, следящий знаки молний,
 
Каким-то исступленьем полный
 
Безбожного ума.
 
 
 
Никто бы не узнал о том,
 
Что смерть пришла в крылатый дом
 
И повлекла жильца к могиле, —
 
Когда бы крылья, что с трудом
 
Взносились в утренней мольбе,
 
Вдруг не застыли, став крестом
 
На завершившейся судьбе.
 
 
 
Могильщик видел зыбь растущей тени,
 
Безликой, как толпа,
 
И что деревня тает в отдаленье,
 
Как на ладони снежная крупа.
 
Враждебная неясность этой дали
 
Холодными касаньями плела
 
Сеть ужаса и яростной печали,
 
 
 
До той секунды, как могильщик вдруг
 
Почуял рядом чащу цепких рук,
 
Швырнул невесть куда лопату,
 
Рванулся опрометью прочь,
 
Перемахнул через ограду
 
 И канул в ночь.
 
 
 
Заполненная тишиной,
 
Казалась яма необъятной,
 
Бездонной трещиной земной,
 
Казалась пастью почвы жадной,
 
Глотавшей прах и перегной.
 
Лишь ненасытная равнина
 
Дохоронила мертвеца,
 
Чья жизнь была с ней так едина
 
До самого конца.
 
 
 
И лишь равнина, лишь она сама,
 
Своею тайной
 
Дала ему восторг бескрайный,
 
Жизнь безграничную, перед которой
 
Бессилен Север с дикой сворой
 
Ветров.
 
И так бессильна
 
Тьма.
 
 
  
Тишина
 
Перевод Ю. Александрова
 
 
 
Последний гром отгрохотал устало,
 
И вслед за ним настала тишина,
 
И вересковых зарослей она
 
С тех пор уже не покидала.
 
 
 
Болтаются порой колокола,
 
То звонкогласны, то басисто тяжки…
 
Три этажа нагруженной упряжки
 
Вползают в ельник с улицы села,
 
И колесо в натуге постоянства
 
Скрипит, скрипит, как старая кровать…
 
Но мертвой напряженности пространства
 
Уже ничто не может разорвать.
 
 
 
Угомонились летние раскаты,
 
А тишины запасы непочаты,
 
И вереск, поглотивший вечера,
 
И голая песчаная гора,
 
И перелески, сникшие в печалях,
 
Себя продлили в беспредельных далях.
 
Когда ушла последняя гроза,
 
Невозмутимой тишины глаза
 
Открылись медленно в лесных озерах,
 
И дремлет в этих отвлеченных взорах
 
Лишь бледная дневная бирюза.
 
Ничто не дрогнет в стынущих просторах,
 
И лиственниц осенних желтизна
 
В безветрии светла и холодна.
 
И редко-редко пролетает птица,
 
Чтоб где-то в чаще молча опуститься…
 
Кругом слышна сплошная тишина.
 
 
 
Стерпев железный грохот кузни летней,
 
Ужаленная искрою последней,
 
В осенней мгле расширилась она,
 
И ею чаща вереска полна,
 
И с четырех концов ее владенья
 
Одеты пеленой немого бденья.
 
 
 
Под нею, сидя меж кустов ольхи,
 
Столетние согнулись пастухи,
 
Разобщены и вместе с тем едины.
 
Собаки воют, глядя на нее,
 
В лохмотьях шерсти существо свое
 
Сокрыть пытаясь посреди равнины.
 
 
 
А деревушка неподалеку
 
В солому крыш упрятала тоску
 
И ждет луну, дрожа и негодуя,
 
С самою очевидностью враждуя.
 
Но в тишину она вплетает страх,
 
Боясь увидеть сквозь разрыв тумана,
 
Сквозь пелену самообмана,
 
Разгадку тайны в блещущих мирах.