Эмиль Верхарн Стихотворения, Зори; Морис Метерлинк Пьесы

  
Не знаю, где
 
Перевод В. Брюсова
 
 
 
Это где-то на севере, где, я не знаю,
 
Это где-то на полюсе, в мире стальном,
 
Там, где стужа когтями скребется по краю
 
Селитренных скал, изукрашенных льдом.
 
 
 
Это — холод великий, едва отраженный
 
В серебряном зеркале мертвых озер;
 
Это — иней, что точит, морочит — бессонный,
 
Низкорослый, безлиственный бор.
 
 
 
Это — полночь, огромный скелет обнаженный
 
Над серебряным зеркалом мертвых озер,
 
Это — полночь, что точит, морочит, хохочет,
 
Но раздвинуть руками гигантскими хочет
 
Холодный и звездный простор.
 
 
 
В дали полуночной безвольной
 
Это смолкнувший звон колокольный,
 
Это убранный снегом и льдами собор.
 
 
 
Это хор похоронный, с которым без слов я рыдаю,
 
Литургия Великого Холода в мире стальном.
 
Это где-то, — не в старом ли северном крае? — не знаю!
 
Это где-то, — не в старом ли северном сердце? — в моем!
 
 
  
Дурной час
 
Перевод Г. Шенгели
 
 
 
С тех пор как схлынули прощальные огни,
 
Все дни мои в тени, всё тяжелей они.
 
 
 
Я верил в разум мой, где не гнездились тени,
 
И мысль моя (в ней солнца шар пылал,
 
В ней гнев светился, яростен и ал)
 
Кидалась некогда на скалы заблуждений.
 
 
 
Надменный, радость я немую знал:
 
Быть одиноким в дебрях света;
 
Я верил лишь в могущество поэта
 
И лишь о творчестве мечтал,
 
Что нежно и спокойно возникает
 
И движется (а путь широк и прям)
 
К тем очагам,
 
Где доброта пылает.
 
 
 
Как темен был тот вечер, полный боли,
 
Когда сомненьями себя душа сожгла
 
Дотла
 
И трещины разъяли стену воли!
 
 
 
Вся твердость рухнула во прах.
 
Персты? Без сил. Глаза? Пусты. Надменность? Смята.
 
Стучится кровь печальная в висках,
 
И жизнь, как пьявками, болезнями объята…
 
 
 
Теперь, сходя во гроб, летя невесть куда,
 
О, как хотел бы я, чтобы над мглой бездонной,
 
Как мрамор, пыткою и славой опаленный,
 
Мое искусство рдело бы всегда!
 
 
  
Ноябрь
 
Перевод Г. Шенгели
 
 
 
Вот листья, цвета гноя и скорбей, —
 
Как падают они в моих равнинах;
 
Как рой моих скорбей, все тяжелей, желтей, —
 
Так падают они в душе моей.
 
 
 
Лохмотьями тяжелых облаков
 
Окутавши свой глаз слепой,
 
Поник, под ветра грозный вой,
 
Шар солнца, старый и слепой.
 
 
 
Ноябрь в моей душе.
 
 
 
Над илом ивы чуть видны; в туманы,
 
Мелькая, черные уносятся бакланы,
 
И льется крик их, долгий, точно вечность,
 
Однообразный, — в бесконечность.
 
 
 
Ноябрь в моей душе.
 
 
 
О, эти листья, что спадают,
 
Спадают;
 
О, этот бесконечный дождь
 
И этот вой средь голых рощ,
 
Однообразный, рвущий все в душе!..
 
 
  
Где-то там
 
Перевод Б. Томашевского
 
 
 
Блаженство тишины и ладан ароматный,
 
Плывущий от цветов в закатный час глухой,
 
И вечер медленный, прозрачный, необъятный
 
На ложе золотом покоится с землей
 
Под алым пологом, — а тишина все длится!
 
 
 
Блаженство тишины, и облаков простор,
 
И жемчуг островов, и берег серебристый,
 
Коралл и перламутр, а дальше, в выси чистой,
 
Неуловимых звезд в листве мелькнувший взор;
 
На небесах река молочная струится
 
В неведомую даль, в недостижимость сфер,
 
Чтоб, оторвавшись, ускользнуть
 
В похожий на любовь палящий тихий путь,
 
Ушедший в дым легенд, как плаванье галер.
 
 
  
Некоторые
 
Перевод Б. Томашевского
 
 
 
За далью всех светил пред ними возникает
 
Виденье города — безбрежный черный бред,
 
В триумфе траура, как склеп, где жизни нет…
 
Земля? Ушла во мрак. А небо? Чуть мерцает!
 
Гигантский мир теней раскинулся кругом,
 
Туманный горизонт покрыл, как саван, горы,
 
Могильные холмы теперь предстали взору,
 
И в них погребена вся память о былом.
 
Толпа немых людей бредет во мгле заката,
 
И горбит их тоска, и путь их одинок.
 
 
 
И гнет прошедших лет на них надгробьем лег,
 
Как память тусклая о том, что жгло когда-то;
 
Им одинаково страшны добро и зло,
 
Бескровны их сердца, бесцветна страсти сила,
 
Душа в борьбе за жизнь о божестве забыла.
 
В глазах застыла мысль, молчанье в них вошло,
 
И неподвижность льдом сковала их навеки…
 
Мертвы желанья в них, раскаянье и страх;
 
Они мечтать — увы! — не могут о крестах,
 
И алой смерти свет им не закроет веки!
 
 
  
Представшие на моих путях
 
 {8}
  
Видение на горизонте
 
Перевод Г. Шенгели
 
 
 
Гляжу в окно, войдя в покинутый маяк,
 
Дождем бичуемый: вдали — туннели в саже,
 
Громады поездов и хлопья дымной пряжи,
 
Где кровью фонари пропитывают мрак.
 
 
 
В асфальтных берегах дремал огромный порт,
 
Как масло, зыбилась его вода густая;
 
Железным кулаком ствол мачты подымая,
 
Чернел подъемный кран, в пустую ночь простерт.
 
 
 
И в пестром мраморе текучей тьмы сверкал
 
Ряд редких фонарей, бегущий по ущельям
 
В кварталы кабачков, где все полно весельем,
 
Где похоть рыскает меж золотых зеркал.
 
 
 
Как рана страшная алея, подошел
 
Раздутый на ветру громадный парус к молам,
 
И тут явился он с упорным и тяжелым
 
Лбом, где начертано томленье скук и зол.
 
 
 
Как меч сверкающий в железные ножны,
 
Он заключил в себя свой гнев и пламень дикий,
 
И эхо берегов его разбили крики,
 
Пересекая мрак и тишину волны.
 
 
 
Из океана он. Он одряхлел, поник,
 
Устал, хлеща простор, измятый бурей черной,
 
 И слыша, что всегда, всему вразрез, упорно
 
К терзаньям вечера его взывает крик.
 
 
 
Он казни собственной хотел. Себя он знал
 
Рабом желания. И на кресте распятый,
 
И кровью исходя, и пламенем объятый, —
 
Изведал он всю смерть, что так упорно звал.
 
 
 
А жизнь его? Она тем пронзена была,
 
Что существует он, себя страшась жестоко;
 
Он острой молнией своей души глубокой
 
Упрямо бичевал в себе кипенье зла.
 
 
 
Ужасен, устрашен, он жаждал полететь
 
Туда, где вся бы жизнь сияла чудесами,
 
Где знаки вещие горели б над скалами,
 
Где шелестел бы дуб и говорила б медь;
 
 
 
Где было б гордостью: впивая дикий страх,
 
Слыхать вокруг себя богов глубокий голос,
 
Пока бы грудь земли в куски не раскололась
 
Под хладным золотом, пролитым в небесах.
 
 
 
И много тысяч лет он бьется, над волной
 
Вздувая паруса и мчась путем ужасным
 
В неведомую даль, к невыносимо красным
 
Созвездьям, чей хрусталь дробится под волной.