Эмиль Верхарн Стихотворения, Зори; Морис Метерлинк Пьесы

  
Города
 
Перевод Г. Шенгели
 
 
 
Нефть, ворвань, и асфальт, и дух дубленой кожи!
 
Воспоминанием каких-то черных снов
 
В чудовищном дыму, в закатной красной дрожи
 
Неисходимый град вздымает строй домов.
 
Клубком гремучих змей стремят свои ущелья
 
Проспекты черные вкруг доков и мостов,
 
Где газ и керосин в безумии похмелья,
 
Как жесты дикие, как маски паяцов, —
 
Бой золота и тьмы, — в вечерней мгле клокочут.
 
Огромный шум воды струится ночь и день,
 
Приливы медленно граниты молов точат,
 
Качают корабли и вновь уходят в тень,
 
В свободные моря, а между тем заводы
 
Неукротимые, из камня и стекла,
 
Стремя зубцы колес и шумные приводы,
 
Возносят над водой, как черные тела,
 
Что четвертованы и так окаменели,
 
Свои маховики, как вечной скуки знак.
 
Вдали, все в копоти, ревущие туннели,
 
Их пасти черные, что поглощают мрак;
 
Вдруг вопли, скрежет, лязг взвиваются над бездной:
 
То мчатся поезда, ввергая в дрожь мосты,
 
То правят поезда по рельсам бег железный, —
 
И холм глотает их зияньем пустоты,
 
Чтоб изрыгнуть их там, под сводами вокзалов, —
 
То поезда гремят, несутся поезда.
 
 
 
Шерсть, масло, нефть, смола, обломки минералов!
 
Вот пальм распиленных тяжелая гряда,
 
Вот связки шкур сухих с их мертвыми когтями,
 
Вот зубы буйволов и антилоп рога,
 
И аллигаторы, покрытые щитками.
 
О, слава царственных пустынь! Рука врага
 
В продажу кучами ее несет кичливо:
 
Надменных кондоров и тигров золотых,
 
Медведей бронзовых и львов с тяжелой гривой —
 
Сахара и Клондайк внимали реву их.
 
Цари полдневных стран, владыки древней силы!
 
Увы! Теперь для вас граниты мостовой,
 
И дроги гулкие, и погреба-могилы,
 
Тюки и ящики, и мрак вечеровой —
 
Туманы Севера, где умирают светы,
 
Где разлагается светил кровавых рой.
 
Вот Лондон бешеный, в пивной туман одетый,
 
Где бродит золотых и черных грез настой,
 
Рождающий тоску и гнет кошмаров рдяных;
 
Вот старый Лондон, вот его река шумит,
 
Как вечный сон во сне; вот высится в туманах
 
Строй верфей и контор и в темноту бежит,
 
В глубь улиц спутанных, как в лабиринт кротовий;
 
И в небе цинковом иглится полоса
 
Крыш, башен, куполов — сквозь дымы цвета крови —
 
Смятеньем сумрака и камня — в небеса.
 
 
 
Наживы пламенность и кошелька экстазы!
 
О, руки, к золоту летящие с мольбой,
 
О, души, чахлые от золотой заразы, —
 
А там шагов, шагов бесчисленных прибой
 
О скалы золота, — в величии мечтаний
 
Над общим пламенем и напряженьем сил.
 
Крик, шепот, стон тоски, уходит день в тумане,
 
Ночь движется — вновь крик, смятение и пыл,
 
Остервенелый труд, безумные сраженья,
 
Гусиных перьев скрип во глубине контор,
 
Где газа пленного трепещут отраженья,
 
Борьба вчерашняя и завтрашний напор, —
 
Банк движется на банк, и злато губит злато…
 
 
 
Да, уничтожиться в кипении борьбы,
 
В прах истереться в ней! Вот дроги и лопата,
 
Чтоб золото вспахать, и черные гробы
 
Для пахарей стоят. О дух мой исступленный,
 
Безумный и больной, с бичами бурь в борьбе!
 
О дух чудовищный, заблудший, оскверненный,
 
Умри — от черного презрения к себе!
 
Вот город в золоте пылающих алхимий!
 
Ты в тигелях его расплавься, точно воск,
 
Противоречьями себя язви глухими,
 
Чтоб молнии впились в твой обнаженный мозг!
 
 
 
Верхарн. «Фламандки»
 
  
Мертвец
 
Перевод Г. Шенгели
 
 
 
В одеждах цветом точно яд и гной
 
Влачится мертвый разум мой
 
По Темзе.
 
 
 
Чугунные мосты, где мчатся поезда,
 
Бросая в небо гул упорный,
 
И неподвижные суда
 
Его покрыли тенью черной.
 
И с красной башни циферблат,
 
Где стрелки больше не скользят,
 
Глаз не отводит от лица
 
Чудовищного мертвеца.
 
 
 
Он умер оттого, что слишком много знал,
 
Что, в исступленье, изваять мечтал
 
На цоколе из черного гранита
 
Для каждой вещи лик причины скрытой.
 
Он умер, тайно восприяв
 
Сок познавательных отрав.
 
Он умер, пораженный бредом,
 
Стремясь к величьям и победам,
 
Он навсегда угас в тот миг,
 
Когда вскипел закат кровавый
 
И над его главой возник
 
Орлом парящим призрак славы.
 
Не в силах более снести
 
Жар и тоску смятенной воли, —
 
Он сам себя убил в пути,
 
В цепях невыносимой боли.
 
Вдоль черных стен, где прячется завод,
 
Где молотов раскат железный
 
Крутую молнию кует,
 
Влачится он над похоронной бездной.
 
Вот молы, фабрик алтари,
 
И молы вновь, и фонари, —
 
Прядут, медлительные пряхи,
 
Сияний золото в тоске и страхе.
 
Вот камня вечная печаль,
 
Форты домов в уборе черном;
 
Закатным взглядом, скучным и покорным,
 
Их окна смотрят в сумрачную даль.
 
Вот верфи скорби на закате,
 
Приют разбитых кораблей,
 
Что чертятся скрещеньем мачт и рей
 
На небе пламенных распятий.
 
 
 
В опалах мертвых, что златит и жжет
 
Вулкан заката, в пурпуре и пемзе,
 
Умерший разум мой плывет
 
По Темзе.
 
 
 
Плывет на волю мглы, в закат,
 
В тенях багряных и в туманах,
 
Туда, где плещет крыльями набат
 
В гранит и мрамор башен рдяных, —
 
И город жизни тает позади
 
С неутоленной жаждою в груди.
 
Покорный неизвестной силе,
 
Влачится труп уснуть в вечеровой могиле,
 
Плывет туда, где волн огромных рев,
 
Где бездна беспредельная зияет
 
И без возврата поглощает
 
Всех мертвецов.