Стихотворения. Зори. Пьесы

Часть 30 из 131 Информация о книге
Перевод В. Брюсова
  Тиран
   Блистательный тиран, чьей власти нет границ,
 В чертоге, где, даря двусмысленный совет,
 На пурпурную тень ложится солнца свет,
 Как золото корон на пурпур багряниц,
 
  Пирует, слушая восторженные клики,
 И видит, как толпа ликует в исступленье
 Лишь при одном его безмолвном появленье.
 Им царства сметены, им свергнуты владыки,
 
  Он когти обрубил народу, и когда
 Пред ним, единственным, поверглись все во прах,
 В пресыщенной душе он ощущает страх:
 Увы, он одинок, отныне — навсегда.
 
  Невольно он в раба преображает друга,
 Любовь сжигает он своею жаркой славой,
 Как бешеный вулкан, неукротимой лавой
 Испепеляющий живую зелень луга.
 
  Достигнутая им безлюдна высота,
 И тщетно хочет он найти там божество.
 Молчит усталое желание его,
 И гордость алчная давно уже сыта.
 
  Он отрицает сам себя. Злорадно плавит
 Он слиток золотой своей огромной власти
 На сумрачном огне жестокой, жгучей страсти
 К ниспровержению того, что люди славят.
 
  Однако ото всех он ужас прячет свой;
 Он нем, как цитадель, где ночи напролет
 Лишь эху собственных шагов внимает тот,
 Чей плещется штандарт на башне угловой.
 
  Священен он для всех. И кажется порою
 Что лучезарная божественная сила
 Его наполнила собой и окружила
 Непостижимостью, как дерево — корою.
 
  Но знает лишь небес всевидящая твердь,
 Что часто по лесам блуждает он один,
 По топким берегам обманчивых трясин,
 Где плесень царствует и где таится смерть.
 
  В болотах, где живут гонимые растенья,
 В зловонных логовах, в местах, где боязливо
 Цветут чертополох, терновник и крапива,
 Он жизнь опальную ласкает в упоенье.
 
  Он полон нежности и состраданья к ним,
 Колючим, замкнутым, озлобленным цветам;
 Они — принадлежат ему, и только там
 Он познает любовь и верит, что любим.
 
  С пылающей душой спешит он к ним склониться,
 К их сумеречным снам, к печали их вечерней;
 Он обнимает их, не убоясь их терний,
 И жжет его шипов живая власяница.
 
  И только потому за праздничным столом
 В сверкающем дворце, где пурпурная тень
 И золото лучей скрестились в этот день,
 Сидит он с поднятым, сияющим челом,
 
  Что отдает себя он поцелуям алым,
 Что тайно ото всех, в него вперивших взгляды,
 Он может мучиться, любить, просить пощады,
 Подставив грудь свою вонзающимся жалам.
 
 
Перевод Мих. Донского
  Заблуждение
   Вдоль берегов морских в безвестность дюны шли.
 Припадочные зимы
 Сжимали, мяли, рвали небосвод,
 И, словно волки, выли толщи вод,
 Клыками бурь гонимы, —
 И дюны шли
 Огромными шагами великанов
 Вкруг океанов,
 И дюны шли,
 Глухие к стонам непогоды,
 Сквозь дни и годы
 К прозреньям жалости, к любви живой,
 И дюны шли,
 Как вечные скиталицы природы,
 На запад, вдоль морей, сквозь ветер грозовой.
 
  На берегах, сквозь ветер грозовой,
 На берегах, в морском огромном гуле,
 Века мелькнули,
 И вот однажды маяки,
 Ступив на мертвые, зыбучие пески,
 Победный гимн своих огней послали
 В морские дали.
 
  И стала ночь прозрачна и светла.
 Подводных рифов грозные наросты
 И мысы, где всегда ревут норд-осты,
 Развенчанная обнажила мгла.
 И свет, мигая, разгонял туманы,
 И мраку жизнь лучи его несли,
 И опьяненные простором корабли
 Бестрепетно неслись в неведомые страны.
 Пред человеком враг его предстал:
 Пространство, сплющенное между скал,
 Смотрело на него горящими глазами.
 Пусть волны заливали бриг,
 Но по снастям и мачтам, точно знамя,
 Сверкающий метался блик.
 
  Свет стройных маяков, а не светил опальных,
 Отважных вел теперь дорогой странствий дальних.
 Пространству гневному наперекор,
 Их провожал земли любимый взор,
 В борьбе с грозой и бурей помогая.
 С неведомого сорван был покров;
 Опасность откровенная, нагая,
 Предстала взорам смельчаков.
 Слепая, необузданная сила,
 Прозрев, стихии победила,
 И властелином человек взошел
 На свой престол.
 
  Вдоль берегов морских в безвестность дюны шли
 И сквозь туманы, бури, ураганы
 Несли в руках большие фонари,
 И, словно в свете утренней зари,
 Бледнели на небе светила,
 И дюны шли
 И день и ночь дорогой вдоль морей,
 Которая, как змей,
 Империи и царства охватила;
 А если обрывался путь, они
 Спешили водрузить, как знамя,
 На грудь утесов мирные огни.
 
  Спокойно протекли года,
 Но день настал, когда
 Искусно и бесстрастно люди сами
 Спасительное осквернили пламя.
 
  И ненависть, как нож остра,
 В любовь исподтишка вонзилась, —
 Вкруг маяков засуетилась
 Людских раздоров мошкара.
 
  Затмилось гордое свеченье,
 И, словно щупальца, лучи
 Уж не искали на море в ночи
 Ладоней буйных приключенья.
 
  Спокойные горячие огни,
 Свидетели неистовых сражений,
 На одинокой страже погребений
 Стояли мрачно в эти дни.
 
  О современники, безрадостно вы жили,
 Когда в опасности вас вновь одела мгла
 И лишь убитых маяков тела
 Единственной опорой вашей были!
 
  Одни из вас глядели молча в дали,
 Угрюмо растянувшись на песке,
 Потом, в тревоге и тоске,
 По лабиринту снов блуждали;
 
  Другие — те, кто был сильней душой, —
 Старались терпеливыми руками
 Разжечь сверкающее пламя
 И мрак прогнать ночной;
 
  А третьи, чьи сердца не знали утоленья,
 Твердили: «Все равно мы в путь пойдем,
 Затем что жизнь в могуществе своем
 Превыше истины и заблужденья».
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница