Стихотворения. Зори. Пьесы

Перевод Ю. Александрова
  
Опьянение
 
 
 
Здесь бочки в сумраке подвальной тишины
 
Вдоль каждой выстроились низенькой стены.
 
 
 
Умельцы, что суда резьбою украшали,
 
Имперские гербы на них повырезали.
 
 
 
В их сонных животах бродила мысль о тех,
 
Кто пьет, уверенный, что крепко пить — не грех.
 
 
 
Орлы, когтящие священный шар державы,
 
По ним раскинули большие крылья славы.
 
Отверстья окружал затейливый венец.
 
В их твердом дереве, тяжелом как свинец
 
Примешивался дуб к старинной сикоморе.
 
С огнем столетних вин таилось в каждой поре
 
Все, прежде бывшее и солнцем, и цветком,
 
И сладкой ягодой, и теплым ветерком,
 
И воскресавшее среди веселий рдяных
 
В разгуле вечеров неистовых и пьяных.
 
 
 
Чтоб, доброго вина вдохнув густой букет,
 
Узнать блаженства вкус и цвет,
 
Бездумно я зашел под низкий свод подвала.
 
 
 
А там, по затененным уголкам,
 
На полках скопище стеклянное стояло —
 
Стаканы дедовские и бокалы;
 
Ухмылкам рож лепных под потолком
 
Поклоном отвечал горбатый гном
 
В своем остроконечном колпачке;
 
Дубовый фавн плясал на рундуке…
 
Сквозь дверь открытую увидел я вдали
 
Постройки порта, доки, корабли
 
И гору, где страда кипела,
 
Где новый урожай созрел для винодела.
 
 
 
Работа летняя, горячая, в поту
 
Веселья страдного, в лиловом тяжком зное,
 
Объединила тех, кто трудится в порту,
 
И тех, кто нам вино готовит молодое,
 
Перебираясь от куста к кусту,
 
Где между листьев пурпурные кисти, —
 
В шуршащую и золотую густоту
 
Пышнейших лоз они по плечи погружались.
 
Пучками света гроздья мне казались.
 
Всему, чем этот рейнский край богат,
 
Дает и жизнь и счастье виноград.
 
Ему во славу зелена гора,
 
И парни веселы, и радует жара,
 
И по реке суда плывут в ночные дали,
 
Чтоб гроздья звездные над ними полыхали.
 
 
 
У двери погреба, где свет мешался с тенью,
 
впивал мой ненасытный рот
 
Всю мощь и торжество, что обретает тот,
 
Кто благодатному поддастся опьяненью.
 
Расширилась душа— легко, свободно, пьяно!
 
Я пил из небывалого стакана,
 
А он был выточен, огромный, — из огня.
 
Какой-то чудный хмель насквозь пронзил меня,
 
И вот — ушла из мышц последняя усталость,
 
Когда по лиловеющим холмам,
 
По тянущимся вдаль густым лесам
 
Все существо мое волною растекалось,
 
Чтоб этот мир — реки могучее движенье
 
И замки над рекой в рубцах от войн и гроз —
 
Обрел во мне свое преображенье
 
И в мысль и в плоть мою необратимо врос.
 
 
 
Так я любил его — прекрасный, зримый, вещный,
 
Со мною слившийся, и был так жадно рад,
 
Что вдруг почувствовал, как сердце бьется в лад
 
Приливам и отливам жизни вечной;
 
Вот мышцы рук своих, суставы пальцев сжатых
 
Узнал я в лозах узловатых,
 
А глыба воли твердой и крутой
 
Взнеслась — и сделалась горой.
 
И в этом бытии, что все объединило,
 
Мои пять чувств зажглись такою силой,
 
Так много стали знать и мочь,
 
Как будто кровь моя его впитала мощь.
 
 
 
Я попросту зашел под низкий свод подвала,
 
Чтоб из веселого граненого бокала
 
Хмельного пламени испить,
 
Что в старых винах чутко спит.
 
 
 
Но опьянение в меня вселило бога:
 
Расплавив мир в огне души моей,
 
Оно открыло мне, как плоско и убого
 
О счастье мыслил я в обычной смене дней.
 
 
Перевод Н. Рыковой
  
Из книги «Буйные силы»
 
(1902)
   
Полководец
 
 
 
В нем воля с гордостью слились, а лик надменный
 
В спокойствии таил пыл страсти дерзновенной,
 
И нация за ним едва поспеть могла,
 
Следя, как закусил конь славы удила.
 
И кровь и золото его завоеваний
 
Всем ослепляли взор, мутили ум заране.
 
С ним каждый мнил себя участником побед,
 
И матери в слезах, как бы свершив обет,
 
К нему вели детей безмолвно и сурово
 
Под пули и картечь в дни ада боевого.
 
Ров, ощетиненный штыками, грозный строй,
 
В потоптанных полях остатки жалкой жатвы,
 
Подвижные каре, пружины взлет стальной
 
Для страшного толчка, гнев, бешенство и клятвы,
 
И там, на высоте им занятых холмов,
 
Разверстых пушек пасть и канонады рев.
 
Приказ! И с этих пор — один — он стал толпою.
 
Он движет, он ее бросает к бою;
 
Душой огромною, жестокой он сдержать
 
Ее готов или отбросить вспять, —
 
И жест его в закон себе вменяет всякий.
 
Вот слышится галоп отчаянной атаки:
 
Пронзительный рожок, коней тяжелый скок,
 
На древке стиснутом трепещущий флажок,
 
Проклятья, возгласы и залпы в беспорядке.
 
Сшибаются полки, удара длится гул,
 
И вдруг — спокойствие, как будто бой уснул
 
И захлебнулся вой ожесточенной схватки.
 
Он смотрит. Взор горит, и выпрямился стан.
 
В разгаре боя им уже составлен план,
 
Продуманный и утонченный,
 
В мечтах победой завершенный.
 
Противник вовлечен в водоворот,
 
В его стремительный и дерзостный расчет.
 
Гремят орудия, дым бродит на плацдарме.
 
Он видит там, внизу, двух столкновенье армий
 
И выжидает миг, когда внести в пожар
 
Удар.
 
О, торжествующий молотобоец славы,
 
Кузнец истории надменно-величавый!
 
Он жизнь, он смерть, он горе всем несет,
 
Кровавою рукой судьбы он выю гнет,
 
И если яды тирании
 
Должны при нем созреть, как гроздья золотые, —
 
Пусть! Он сияет весь. Его душа
 
Родилась, гордостью трагической дыша.
 
Все верят в мощь его, и славят все с любовью
 
Того, кто ширь полей чужой забрызгал кровью.
 
 
 
Пустынные поля, где столько душ во тьму
 
Ушло, где столько тел, раскинув ноги, руки,
 
Смертельно раненных, теряют силы в муке, —
 
Богатой жатвою вы кажетесь ему!
 
Он бросит слово лишь — короткое, простое,—
 
И вот решается судьба любого боя.
 
Тот, кто сошелся с ним, — заране побежден
 
И растворился в том, что замышляет он.
 
Лишь он появится — и, ужаса полны,
 
Враги, ломая строй, бежать обречены.
 
Их стойкость гибнет вмиг, лишь загрохочут пушки,
 
Везде мерещатся им страхи и ловушки,
 
И вопли трусости уже звучат кругом.
 
На поле битв слышны в безумии ночном
 
Лишь стоны, жалобы с проклятьями, слезами
 
И топот бегства под клинками.
 
 
 
Он обожанием и страхом окружен.
 
Прославить, и столкнуть, и возвести на трон —
 
Вот роль его, а власть — предел его желаний.
 
Всем миром признан он и без коронований,
 
Епископских тиар и пышных алтарей;
 
И тайной своего существованья
 
Он облекает мирозданье
 
Как бы огнем лучей.
 
На всех его путях — и смерть и возрожденье;
 
Как Шива, рушит он и возрождает вновь,
 
И эта тень в веках нисходит по ступеням,
 
Поправ пятой цветы и льющуюся кровь.