Стихотворения. Зори. Пьесы

Перевод Э. Линецкой
  
Из книги «Города-спруты»
 
(1896)
   
Равнина
 
 
 
Равнину мрак объял: овины, нивы
 
И фермы с остовом изъеденных стропил;
 
Равнину мрак объял, она давно без сил;
 
Равнину мертвую ест город молчаливо.
 
 
 
Огромною преступною рукой
 
Машины исполинской и проклятой
 
Хлеба евангельские смяты,
 
И смолк испуганно задумчивый оратай,
 
В ком отражался мир небесный и покой.
 
 
 
Ветрам дорогу преградя,
 
Их загрязнили дым и клочья сажи;
 
И солнце бедное почти не кажет
 
Свой лик, истертый струями дождя.
 
 
 
Где прежде в золоте вечернем небосвода
 
Сады и светлые дома лепились вкруг, —
 
Там простирается на север и на юг
 
Бескрайность черная — прямоугольные заводы.
 
Там чудище огромное, тупое
 
Гудит за каменной стеной,
 
Размеренно хрипит котел ночной,
 
И скачут жернова, визжа и воя;
 
Земля бурлит, как будто бродят дрожжи;
 
Охвачен труд преступной дрожью;
 
Канава смрадная к реке течет
 
Мохнатой тиной нечистот;
 
Стволы, живьем ободранные, в муке
 
Заламывают руки,
 
С которых, словно кровь, струится сок;
 
Крапива и бурьян впиваются в песок
 
И в мерзость без конца копящихся отбросов;
 
А вдоль угрюмых рвов, вдоль путевых откосов
 
Железо ржавое, замасленный цемент
 
Вздымают в сумерках гниенью монумент.
 
 
 
Под тяжкой кровлею, что давит и грохочет,
 
И дни и ночи
 
Вдали от солнца, в духоте
 
Томятся люди в страдной маяте:
 
Обрывки жизней на зубцах металла,
 
Обрывки тел в решетках западни,
 
Этаж за этажом, от зала к залу
 
Одним кружением охвачены они.
 
Их тусклые глаза — глаза машины,
 
Их головы гнетет она, их спины;
 
Их пальцы гибкие, которые спешат,
 
Стальными пальцами умножены стократ,
 
Стираются так скоро от напора
 
Предметов жадных, плотоядных,
 
Что оставляют постоянно
 
След ярости на них, кровавый и багряный.
 
 
 
О, прежний мирный труд на ниве золотой,
 
В дни августа среди колосьев хлеба,
 
И руки светлые над гордой головой,
 
Простертые к простору неба, —
 
Туда, где горизонт налился тишиной!
 
 
 
О, час полуденный, спокойный и невинный,
 
Для отдыха сплетавший тень
 
Среди ветвей, чью лиственную сень
 
Качали ветерки над солнечной равниной!
 
 
 
Как будто пышный сад, раскинулась она,
 
Безумная от птиц, что гимны распевали,
 
Высоко залетев в заоблачные дали,
 
Откуда песня их была едва слышна.
 
 
 
Теперь все кончено, и не воспрянуть нивам
 
Равнину мрак объял, она без сил:
 
Развалин прах ее покрыл
 
Размеренным приливом и отливом.
 
 
 
Повсюду черные ограды, шлак, руда,
 
Да высятся скелетами овины,
 
И рассекли на половины
 
Деревню дряхлую стальные поезда.
 
 
 
И вещий глас мадонн в лесах исчез,
 
Среди деревьев замерший устало;
 
И ветхие святые с пьедестала
 
Упали в кладези чудес.
 
 
 
И все вокруг, как полые могилы,
 
Дотла расхищено, осквернено вконец,
 
И жалуется все, как брошенный мертвец,
 
Под вереском сырым рыдающий уныло.
 
 
 
Увы! Все кончено! Равнина умерла!
 
Зияют мертвых ферм раскрытые ворота.
 
Увы! Равнины нет: предсмертною икотой
 
В последний раз хрипят церквей колокола.
 
 
Перевод Ю. Левина
  
Статуя полководца
 
 
 
У скотобоен и казарм
 
Встает он, грозовой и красный,
 
Как молнией сверкая саблей ясной.
 
 
 
Лик медный, золотые — шлем, султан;
 
Всегда перед собой он видит битву, пьян
 
Непреходящей, дивной славы бредом.
 
 
 
Безумный взлет, исполненный огня,
 
Стремит вперед его коня —
 
К победам.
 
 
 
Как пламя пролетает он,
 
Охватывая небосклон;
 
Его боится мир и прославляет.
 
 
 
Он за собой влечет, сливая их в мечте,
 
Народ свой, бога, воинов безумных;
 
И даже сонмы звезд бесшумных
 
Плывут ему вослед; и те,
 
Кто на него встает с грозой проклятий,
 
Глядят, застыв, на пламенные рати,
 
Чей вихрь зрачки их напоил.
 
 
 
Он весь — расчет и весь — взрыв буйных сил;
 
И двери гордости его несокрушимой
 
Железной волею хранимы.
 
 
 
Он верит лишь в себя, все остальное — прах!
 
Плач, стоны, пиршества из пламени и крови,
 
Что непрерывно тянутся в веках.
 
 
 
Он — словно гордой смерти изваянье,
 
Что жизнь горящую, из золота и гроз,
 
Вдруг завершает, как завоеванье.
 
 
 
Он ни о чем, что сделал, не скорбит;
 
Лишь годы мчатся слишком скоро,
 
И на земле огромной нет простора.
 
 
 
Он — божество и бич;
 
И ветер, вкруг чела его легко летящий,
 
Касался лба богов с их молнией гремящей.
 
 
 
Он знает: он — гроза, и свой он знает жребий:
 
Упасть внезапно, рухнуть как скала,
 
Когда его звезда, безумна и светла,
 
Кристалл багряный, раздробится в небе.
 
 
 
У скотобоен и казарм
 
Встает он, грозовой и красный,
 
Как молнией сверкая саблей ясной