Стихотворения. Зори. Пьесы

Перевод Г. Шенгели
  
Из книги «Монахи»
 
(1886)
   
Дикий монах
 
 
 
Бывают и теперь монахи, что — порой
 
Нам кажется — пришли из древней тьмы лесной.
 
 
 
Как будто в сумрачных изваяны гранитах,
 
Они всегда живут в монастырях забытых.
 
 
 
Полночный ужас чащ смолистых и густых
 
Таинственно гудит в их душах грозовых,
 
 
 
По ветру треплются их бороды, как серый
 
Ольшаник, а глаза — что ключ на дне пещеры,
 
 
 
И в складках длинных ряс, как будто в складках мглы,
 
Похожи их тела на выступы скалы.
 
 
 
Они одни хранят в мельканьях жизни новой
 
Величье дикости своей средневековой;
 
 
 
Лишь страхом адских кар смутиться может вдруг
 
Железной купиной щетинящийся дух;
 
 
 
Им внятен только бог, что в ярости предвечной
 
Греховный создал мир для казни бесконечной,
 
 
 
Распятый Иисус, ужасный полутруп,
 
С застывшей скорбью глаз, кровавой пеной губ
 
 
 
И смертной мукою сведенными ногами, —
 
Как он немецкими прославлен мастерами, —
 
 
 
Великомучеников облики святых,
 
Когда на медленном огне пытают их,
 
 
 
Да на песке арен терзаемые девы,
 
Которым лижут львы распоротое чрево,
 
 
 
Да тот, кто взял свой хлеб, но, о грехах скорбя,
 
Не ест и голодом в ночи казнит себя.
 
 
 
И отживут они в монастырях забытых,
 
Как будто в сумрачных изваяны гранитах.
 
 
Перевод Н. Рыковой
  
Из книги «У обочин дороги»
 
(1882–1894)
   
Артвельде [6] 
 
 
 
Смерть величавая из глубины органа
 
Под свод готический возносит до высот
 
Вождя фламандского, чье имя каждый год
 
В день поминания горит из-под тумана.
 
 
 
Кровавой чередой прошли над ним века,
 
Но в битвах и резне, в отчаянье восстанья
 
Народ хранит о нем священные преданья, —
 
Течет в вечерний час рассказ у камелька…
 
 
 
Низвергнув королей, он их топтал ногами.
 
Доверчиво к нему стекаясь без конца,
 
Вручал ему народ и руки и сердца,
 
И бушевало в нем стихий народных пламя,
 
 
 
Он знал и помыслы и душу знал народа,
 
И он провидел бунт, что в будущем блеснет
 
Как факел огненный; и рук могучий взлет
 
В грядущем предвещал желанную свободу.
 
 
 
Творил он чудеса — легенды в мире прозы, —
 
Преграды все ломал, в борьбе добра и зла,
 
Покуда в саван смерть его не облекла,
 
И мрак окутал лоб, где вспыхивали грозы.
 
 
 
Он пал в вечерний час, предательски убитый…
 
А в городе народ восстал в вечерний час.
 
 
Перевод Б. Томашевского
  
Часы
 
 
 
Ночью, в молчании черном, где тени бесшумные бродят, —
 
Стук костыля, деревянной ноги.
 
Это по лестнице времени всходят и сходят
 
Часы, это их шаги!
 
 
 
Вокруг устарелых эмблем и наивных узоров
 
Цифр под стеклом утомительный ряд.
 
О, луны угрюмых, пустых коридоров:
 
Часы и их взгляд!
 
 
 
Деревянный киоск роковых откровений,
 
Взвизги напилка, и стук молотков,
 
И младенческий лепет мгновений, —
 
Часы и их зов!
 
 
 
Гроба, что повешены всюду на стены,
 
Склепы цепей и скелетов стальных,
 
Где кости стучат, возвещая нам числа и смены…
 
Часы и весь ужас их!
 
 
 
Часы!
 
Неутомимы, бессонны,
 
Вы стучите ногами служанок в больших башмаках,
 
Вы скользите шагами больничных сиделок.
 
 
 
Напрасно вас молит мой голос смущенный.
 
Вы сдавили мой страх
 
Циркулем ваших безжалостных стрелок.
 
 
Перевод В. Брюсова
  
Не знаю, где
 
 
 
Это где-то на севере, где, я не знаю,
 
Это где-то на полюсе, в мире стальном,
 
Там, где стужа когтями скребется по краю
 
Селитренных скал, изукрашенных льдом.
 
 
 
Это — холод великий, едва отраженный
 
В серебряном зеркале мертвых озер;
 
Это — иней, что точит, морочит бессонный,
 
Низкорослый, безлиственный бор.
 
 
 
Это — полночь, огромный скелет обнаженный
 
Над серебряным зеркалом мертвых озер,
 
Это — полночь, что точит, морочит, хохочет,
 
Но раздвинуть руками гигантскими хочет
 
Холодный и звездный простор.
 
 
 
В дали полуночной безвольной
 
Это смолкнувший звон колокольный,
 
Это убранный снегом и льдами собор.
 
Это хор похоронный, с которым без слов я рыдаю,
 
Литургия Великого Холода в мире стальном.
 
Это где-то — не в старом ли северном крае? — не знаю!
 
Это где-то — не в старом ли северном сердце? — в моем!
 
 
Перевод В. Брюсова
  
Дурной час
 
 
 
С тех пор как схлынули прощальные огни,
 
Все дни мои в тени, все тяжелей они.
 
 
 
Я верил в разум мой, где не гнездились тени,
 
И мысль моя (в ней солнца шар пылал,
 
В ней гнев светился, яростен и ал)
 
Кидалась некогда на скалы заблуждений.
 
 
 
Надменный, радость я немую знал:
 
Быть одиноким в дебрях света;
 
Я верил лишь в могущество поэта
 
И лишь о творчестве мечтал,
 
Что нежно и спокойно возникает
 
И движется (а путь широк и прям)
 
К тем очагам,
 
Где доброта пылает.
 
 
 
Как темен был тот вечер, полный боли,
 
Когда сомненьями себя душа сожгла
 
Дотла
 
И трещины разъяли стену воли!
 
 
 
Вся твердость рухнула во прах.
 
Персты? Без сил. Глаза? Пусты. Надменность? Смята.
 
 
 
Стучится кровь печальная в висках,
 
И жизнь, как пьявками, болезнями объята…
 
 
 
Теперь, сходя во гроб, летя невесть куда,
 
О, как хотел бы я, чтобы над мглой бездонной,
 
Как мрамор, пыткою и славой опаленный,
 
Мое искусство рдело бы всегда!