Повторение пройденного

- Господи, неужели теперь вернется! Живой вернется! 
А во дворе у ворот стоял Боря Скворцов, стоял, по-моему, с самого утра, и сообщал всем, что его отец награжден медалью "За отвагу". 
- Вот придет скоро - сами увидите! - говорил Боря для большей убедительности. Вдруг, в самом деле, ему кто-то не поверит! 
Вечером, когда я шел в Дом пионеров, у газетных киосков стояли длинные очереди за "Вечеркой". 
Я тоже радовался, но думал сейчас совсем о другом. Может, зря ей написал? Как все просто и хорошо было до этого! А сейчас... Мало мне этих танцев! Смотри, еще плавать придется! 
Конечно, зря! И все этот Боря. Посоветовал. Правда, сегодня не надо на него сердиться. Он счастливый. Медаль "За отвагу". Теперь в нашем доме есть еще один настоящий герой! Первый - полковник из третьего подъезда имеет медаль "XX лет РККА". А "За отвагу", пожалуй, даже повыше? 
Наташу я встретил после занятий в раздевалке. Как всегда, спросил: 
- Ты идешь? 
- Только недолго. Ладно? 
Дошли до остановки трамвая, и она сама предложила: 
- Пройдем дальше? Через Красную площадь? 
- Конечно. 
Молчали почти до самой Красной площади. Кто-то из нас должен был заговорить первым. Я не знал, что сказать... 
- Ты давно не читал мне ничего, - сказала наконец она. - Почитай. 
Что же прочесть? Я читал ей много-много раз. Кажется, все перечитал, что было можно. Я не читал ей только то, что было написано о ней. Но сейчас? Нет! Нет! Хватит записки! 
- А что? - растерялся я. 
- Что хочешь. - Она сказала это почти без интереса, словно думала сейчас совсем о другом. 
И, кажется, я вспомнил: 
- Хочешь, прочту самое-самое первое? Только не смейся! Мне и самому сейчас смешно. Это давно, когда мне десять лет было... 
Она кивнула головой. 
И я начал: 
Жил-был папа, 
Очень добрый, 
Только поздно приходил 
И носил домой работу. 
Этим маму он сердил. 
Думал я: 
Принес машину, 
А он работу притащил. 
Положил ее на полку, 
А работу не раскрыл. 
Каждый день 
Приходит папа 
Только ночевать домой. 
От такой большой работы 
Папа наш бывает злой. 
Иногда бывает так: 
Папа наш 
Берет работу 
И над ней всю ночь сидит. 
Утром папа 
Чай глотает 
И на службу с ней бежит. 
Правда, смешно и глупо? - спросил я ее. И сам засмеялся. 
Но что это? Я посмотрел на ее лицо - она плакала. 
- Не сердись, - сказала она сквозь слезы. - У меня папу убили... Там, под Выборгом... 
Это был день окончания войны с Финляндией. Это был чудесный мартовский день, принесший людям радость. Играла музыка. По Красной площади ходили толпы людей. Люди веселились в домах - мы слышали сквозь окна их смех, и песни, и шумные голоса. 
Но сейчас я понял, что не видел всех окон. Я не видел Наташиного окна. Не видел и других - таких же. А они были. 
Выборг! Я не представлял себе этого города. Я никогда не был в нем. Я слышал слово "Выборг" по радио, читал его в "Пионерской правде" и еще раньше знал это слово от отца. 
- Вон Выборг, - говорил он, когда мы купались в Финском заливе под Сестрорецком. 
Мы провели там с отцом неделю в тридцать шестом. Выло тепло, и вокруг шумели сосны, и песок под ногами был усыпан шишками и иголками. Иногда иголки вонзались в голые ноги, но я бежал к воде, и отец кричал мне: 
- Смелей! Смелей! 
Он хотел научить меня плавать. 
Выборг был где-то рядом. 
И вот теперь я опять услышал - Выборг. Там убили ее отца. Убили. Я старался представить себе это и не мог. Сосны, шишки, иголки, камни, море, и вдруг - убили... 
Наверно, его сейчас там хоронят. Хоронят, как героя, с военным оркестром и салютом. А Наташа - его дочь. Дочь настоящего героя! 
Боре Скворцову - хорошо! Его отец тоже герой, он вернется с медалью "За отвагу". И полковнику из третьего подъезда хорошо! 
А что я! И сам ничто, и отец у меня самый обыкновенный служащий. Занимается какими-то там мотопомпами. И еще обезвоживанием торфа. И нарядами на спецодежду... 
Правда, мой отец летом был на сборах комсостава. Мы с матерью ездили к нему по выходным в лагерь, в Покровское-Стрешнево, и я очень гордился, что отец в форме, что в петлицах у него шпалы, как у настоящего военного... 
Ночью, во сне, я взял ее за руку. Я никогда еще не держал так долго ее руку - маленькую, теплую, с длинными пальцами. Когда мы здоровались и прощались, это были секунды. А сейчас - не отпустил. Нагнулся, кажется неловко, и поцеловал ее в лоб. 
"А еще?" - попросила она. 
И я снова поцеловал ее. 
"А еще! А еще!" 
Мне хотелось, чтоб было так. 
Она плакала, а может быть, смеялась и повторяла: 
"Так нечестно! Нечестно! Я же первая тебя спросила!" 
Теперь она меня целовала в губы. 
"А еще! А еще!" - просил я. 
Вдруг я почувствовал, что она действительно плачет. 
"Не надо, Наташ! Не надо!" 
Но она плакала и бормотала: 
"Нечестно! Нечестно! А я и не знала, что так кончаются войны..." 
ГОД 1941-й 
Воскресенье - выходной день. И вообще хороший день. Мы уезжали в пионерский лагерь. Уезжали весьма кстати. В Москве уже было жарко и душно, да и школьный год давно закончился. Я изнывал от безделья. 
Мы уезжали в восемь утра с Белорусского вокзала. Уезжали без оркестров и прочих почестей, с которыми отбывали обычно пионеры. У нас не было даже особого поезда, а так просто - два вагона в составе Москва Смоленск. Матери, отцы, бабушки и дедушки провожали нас, стоя на платформе, словно мы были рядовыми отъезжающими. 
Да и лагерь наш не походил на обычный пионерский лагерь. Как сказала моя мать, это был лагерь какого-то санаторного типа для таких тощих и бледных существ, как я. 
Прежде я никогда не бывал в пионерских лагерях. Маленьким отправлялся с детским садом на дачу, но этого я почти не помню. А потом, когда учился в первом классе, родители снимали дачу в Ильинке, кажется, а потом... Потом мы ездили по разным деревням - снимали комнаты. Месяц со мной проводила мать, второй - отец. Или наоборот. Таким же "диким способом" были мы два года назад в Крыму, в Судаке. Всюду я находил ребят, с которыми можно было дружить, ходить по лесам и играть. И все же я всегда завидовал тем, которые вставали по горну, и купаться бежали по горну, и выступали в какие-то интересные военные походы, и плясали по вечерам возле яркого пионерского костра. Мысль о моей нынешней поездке в лагерь принадлежала, как это ни странно, именно матери, которая окончательно потеряла надежду добиться соответствия между моим ростом и весом.