История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим

За это время она постарела, как всегда бывает с людьми, молчаливо терпящими страдания души, и узнала многое, о чем не догадывалась прежде. Горе, жестокий наставник, помогло ей одолеть эту науку. Всего лишь два года назад она, мать двух детей и сама еще дитя, видела в своем супруге бога, в его словах - закон, в его улыбке - солнечный свет; к его пустой и праздной болтовне прислушивалась так, словно это был голос вещей мудрости, и с рабской преданностью исполняла все его прихоти и желания. Она была первой служанкой милорда и фанатичной жрицей его. Есть женщины, которые идут еще дальше и готовы стерпеть не только пренебрежение, но и прямую неверность, но тут смирение изменило миледи. Дух ее возмутился и отказался повиноваться далее. Сначала ей пришлось втайне испытать всю горечь утраты возлюбленного супруга; затем, все глубже проникая в истину, убедиться, что божество, которому она поклонялась, было лишь грубо размалеванным идолом; затем молчаливо признать, что из них двоих достойнейший не господин ее и повелитель, но она сама, что она превосходит его во многом, что ей свойственны мысли, которые не уместились бы у него в голове; что дух ее свободен, хоть она и связана неразрывными узами, и что отныне ей, как и большинству людей (исключая немногих счастливцев), предстоит нести бремя жизни в одиночестве. Сидя в кресле за столом, как обычно, напротив миледи, милорд, багровый от вина, отпускал свои шутки, смеялся раскатистым смехом и не подозревал, что эта замкнутая, холодная леди со сдержанными манерами и потупленным взором во много раз лучше и достойнее его. Порой, будучи навеселе, он подшучивал над ее холодностью. "Миледи ушла, разрази меня бог, можно выпить еще бутылочку", - вошло у него в поговорку. Он не привык скрывать свои мысли, каковы бы они ни были. Слова и поступки милорда ни для кого не представляли тайны. Его прекрасная Розамонда не пряталась в лабиринте, подобно героине оперы мистера Аддисона, но открыто разгуливала по всему городу, густо накрашенная и с целой свитой пьяных бездельников. Если бы леди Каслвуд помышляла о мести, она без труда нашла бы дорогу к дому своей соперницы; и явись она к ней с кинжалом или ядом, была бы немедленно обращена в бегство потоком отборной рыночной брани, которая у нашей прелестницы всегда была наготове. 
Между тем, как уже было сказано, для Гарри Эсмонда нежное лицо его благодетельницы ничуть не утеряло своей прелести. Она по-прежнему встречала его самыми ласковыми взорами и улыбками, - быть может, не столь радостными и простодушными, как улыбки миледи в ту пору, когда леди Каслвуд, сама еще дитя, резвилась со своими детьми, не думая ни о чем, кроме угождения и послушания супругу; но следствием всех ее горестей и забот, - как бывает всегда, если подобные испытания выпадают на долю чувствительного сердца, явились мысли и качества, которые бы в ней не пробудились, если б несчастья не дали к тому толчка. Поистине отцом того, что есть в нас доброго, зачастую является случай. Так, неловкие пальцы и нехитрые орудия узника вырезают и обтачивают изящнейшие безделушки; и они же роют удивительной сложности подземные ходы, проделывают лазейки в каменных стенах, перепиливают кандалы и железные решетки; несчастью свойственно пробуждать хитроумие, выносливость и силу духа там, где подобные добродетели никогда бы не проявились, если бы того не потребовали обстоятельства. 
- Должно быть, это уже после того, как Язон покинул Медею, она стала великой волшебницей и ученой женой, - сказала однажды леди Каслвуд, улыбнувшись юному Эсмонду, который читал ей вслух перевод нескольких строк из Еврипида. 
- И силой своих заклинаний, - добавил юный книжник, - она могла гасить звезды в небе и не могла лишь заставить Язона вернуться к ней. 
- Что вы хотите сказать? - весьма сердито спросила миледи. 
- Лишь только то, что мне довелось читать в книгах, - отвечал Гарри. Откуда мне знать о подобных делах? Я и женщин в жизни не видывал, кроме вас, маленькой Беатрисы, жены пастора и прежней моей госпожи да еще служанок вашей милости. 
- Люди, которые написали эти книги, - сказала миледи, - все ваши Горации, Овидии и Вергилии, насколько я могу судить, думали о нас очень дурно, а все герои, о которых они писали, поступали с нами попросту бессовестно. Мы всегда были рабынями, даже теперь, так как все законы по-прежнему пишутся вами, все проповеди толкуют о том, что достойнейшая из женщин - та, которая с улыбкой несет свои оковы. Как жаль, что у нас нет монастырей; мы с Беатрисой непременно постриглись бы в монахини и мирно коротали свои дни вдали от вас. 
- А разве монахини не рабыни? - спросил Эсмонд. 
- По крайней мере, в монастыре, если женщина влачит цепи рабства, этого никто не видит. Труд ее не выставлен напоказ глумливым ротозеям, и если она страдает, то страдает в уединении. Но вот и милорд возвращается с охоты. Уберите книги. Милорд не любит, когда они попадаются ему на глаза. На сегодня хватит, господин учитель. - И, с улыбкой присев перед ним, миледи кончила беседу. 
Меж тем на долю "господина учителя", как называла Эсмонда миледи, приходилось теперь в Каслвудском замке немало дела. У него было трое учеников - двое детей и миледи, которая постоянно присутствовала на их уроках; кроме того, на его обязанности лежало писать письма милорда и приводить в порядок его счета, когда удавалось добыть их от беспечного покровителя Гарри. 
Двое младших его учеников были не слишком прилежны, и так как миледи и слышать не хотела о мерах внушения, которые были в ходу в то время, сын милорда учился лишь столько, сколько хотел, что составляло весьма немного, и до конца своей жизни дальше нескольких стихов из Вергилия не пошел. Госпожа Беатриса еще в самом нежном возрасте без труда болтала по-французски и премило пела; но то была наука ее матери, а не Гарри Эсмонда, который не отличил бы "Зеленых рукавов" от "Лиллабуллеро", хотя для него не было наслаждения больше, чем слушать пение обеих леди. Он помнит еще сейчас (да и забудет ли когда-нибудь?) эти тихие летние вечера - две золотистые головки, склоненные над нотным листом, руку матери и детскую ручонку, отбивающие такт, согласное звучание двух голосов.