Французские лирики XIX и XX веков

 Печальный кинув взор на волны, небосклон,
 Воспоминаньями былого ослеплен,
 Он мыслью уходил ко дням своей свободы.
 Триумф! Небытие! Спокойствие природы!
 Орлы летели вдаль, над ним уж не паря.
 Цари — тюремщики во образе царя —
 Его замкнули в круг, навек нерасторжимый.
 Он умирал, и смерть, приявши облик зримый,
 Восстав пред ним в ночи, росла, к себе маня,
 Как утро хладное таинственного дня.
 Его душа рвалась отсель в предсмертной дрожи.
 Однажды, положив оружие на ложе,
 Промолвил он: «Теперь конец!» — и, рядом с ним,
 Улегся под плащом Маренго боевым.
 Его сражения при Тибре и при Пиле,
 Дунайские — пред ним чредою проходили.
 «Я победил! — он рек, — орлы летят ко мне!»
 Вдруг, взором гаснувшим скользнувши по стене,
 Он взор мучителя заметил ядовитый:
 Сэр Гудсон Ло стоял за дверью приоткрытой.
 Тогда, пигмеями поверженный колоса,
 Воскликнул он: «Ужель не все я перенес?
 Господь, когда ж конец? Жестокой кары бремя
 Сними с меня!» Но глас изрек: «Еще не время!»
 НАРОДУ 
 
 Тебе подобен он: ужасен и спокоен,
 С тобою он один соперничать достоин.
 Он — весь движение, он мощен и широк.
 Его смиряет луч и будит ветерок.
 Порой — гармония, он — хриплый крик порою.
 В нем спят чудовища под синей глубиною,
 В нем набухает смерч, в нем бездн безвестных ад,
 Откуда смельчаки уж не придут назад.
 Колоссы прядают в его простор свирепый:
 Как ты — таран, корабль он превращает в щепы.
 Как разум над тобой, маяк над ним горит.
 Кто знает, почему он нежит, он громит?
 Волна, где чудится, гремят о латы латы,
 Бросает в недра тьмы ужасные раскаты.
 Сей вал тебе сродни, людской водоворот:
 Сегодня заревев, он завтра всех пожрет.
 Как меч, его волна остра. Прекрасной дщери,
 Он вечный гимн поет рожденной им Венере.
 В свой непомерный круг он властно заключил,
 Подобно зеркалу, весь хоровод светил.
 В нем — сила грубая и прелесть в нем живая.
 Он с корнем рвет скалу, былинку сберегая.
 К вершинам снежных гор он мечет пену вод,
 Но только он, как ты, не замедляет ход
 И, на пустынный брег ступивши молчаливо,
 Мы взор вперяем вдаль и верим в час прилива.
 ФОРТЫ 
 
 Они — парижских врат сторожевые псы,
 Затем, что мы — внутри осадной полосы.
 Затем, что там — орда, чьи подлые отряды
 Уж добираются до городской ограды,
 Все двадцать девять псов, усевшись на холмы,
 Тревожно и грозя глядятся в дебри тьмы
 И, подавая знак друг другу в час укромный,
 Поводят бронзой шей вокруг стены огромной,
 Они не знают сна, когда все спит кругом,
 И, легкими хрипя, выкашливают гром;
 Внезапным пламенем звездообразных вспышек
 Порою молния летит в долины с вышек,
 Густые сумерки во всем таят обман:
 В молчаньи — западню, в покое — ратный стан.
 Но тщетно вьется враг и ставит сеть ловушек;
 Не подпуская к нам его ужасных пушек,
 Они глядят вокруг, ощупывая мрак.
 Париж — тюрьма, Париж — могила и бивак,
 От мира целого стоит отъединенный
 И держит караул, но, наконец, бессонный,
 Сдается сну — и тишь объемлет все и всех.
 Мужчины, женщины и дети, плач и смех,
 Шаги, повозки, шум на улицах, на Сене,
 Под тысячами крыш шептанья сновидений,
 Слова надежды: «Верь!» и голода «Умри!» —
 Все смолкло. Тишина. До утренней зари
 Весь город погружен в неясные миражи…
 Забвенье, сон… — Они одни стоят на страже.
 Вдруг вскакивают все внезапно. Впопыхах
 Склоняют слух к земле… — там, далеко, впотьмах
 Не клокотание ль глубокое вулканов?
 Весь город слушает, и, ото сна воспрянув,
 Поля пробуждены; и вот на первый рев
 Ответствует второй, глух, страшен и суров,
 Как бы взрываются и рушатся утесы,
 И эхо множит гром и грохот стоголосый.
 Они, они! В густом тумане под горой
 Они заметили лафетов вражьих строй.
 Орудия они открыли очерк резкий,
 И там, где вспугнута сова на перелеске,
 Они увидели заполнившее скат
 Скопленье черное шагающих солдат:
 Глаза предателей в кустарниках пылают.
 Как хороши форты, что в сумрак ночи лают!
 НАПОЛЕОН III 
 
 Свершилось! От стыда должна бы зареветь,