Падение Трои

Десимус Хардинг, как и многие другие слушатели, решил, что Оберманн оставил в стороне вопросы религии. Но тут он начал говорить о шаманах и знахарях, и преподобный Хардинг с удовольствием следил за ходом его мысли. На секунду Хардинг вообразил себя приплясывающим в одной набедренной повязке среди своих прихожан на Брод-стрит в Оксфорде.
— Я рад нашему знакомству, преподобный Хардинг. Англичанам нравится то, что я делаю. Они относятся ко мне как к лорду! — Оберманн произнес последнюю фразу громко, имитируя английское произношение. — Вы знаете, сам мистер Гладстон приходил слушать мою лекцию о Гомере. Это был великий момент в моей жизни.
— Мистер Гладстон эрудит.
— Ну, разумеется. Он прекрасно принял мои теории. Он понимает, что я вот-вот раскрою величайшую в мире тайну. Я бы отдал пять лет жизни, чтобы поехать с вами в Трою", — сказал он мне. Услышать такие слова от премьер-министра!
— Могу себе представить. — У Хардинга на левой щеке было большое родимое пятно. София безуспешно пыталась не обращать на него внимания, но не могла удержаться и украдкой поглядывала.
— Видишь, София, там, впереди, маленький остров? Именно туда приходил Ахилл, чтобы встретиться с Поликсеной. — Оберманн обернулся к Десимусу Хардишу и положил ему руку на плечо. — Англичане уважают меня. Во Франции Трою считают мифом. Французы любят теорию и туманные рассуждения. Немцы лишены воображения. Ноги моей больше не будет в Берлине, пока я не буду стар, как Мафусаил! — Взяв священника под руку, что было тому не слишком удобно, Оберманн прошелся с ним по палубе. — Только в Англии любят Трою. Англичане верят, что она будет найдена. Они любят воинов.
— Они больше любят поэтов.
— Чепуха. Они воинственный народ. Вы пообедаете с нами, прежде чем мы сойдем на берег?
Ланч, водянистый суп и вареное мясо, был подан в узкой столовой на верхней палубе. Десимус Хардинг и чета Оберманнов сели на одном конце длинного стола. Оберманн держал в руке бутылку.
— Это, Хардинг, ваш замечательный английский светлый эль. Я всегда вожу его с собой. Лучшее средство от запоров, известное человечеству! — Священник бросил взгляд на других пассажиров. — Тридцать лет я страдал запорами, и ничего не помогало. От любой микстуры, от любого лекарства становилось только хуже, даже от знаменитой карлсбергской воды. И вдруг я нашел английский светлый эль. А вот он меня прочищает!
Хардинг прикусил губу, затем громко сглотнул. Его ужаснула мощь голоса Оберманна. Он посмотрел на Софию, и она решила, что он жалеет ее, потому что она вышла замуж за такого человека. Она глядела на море, стараясь казаться безразличной.
— Видите, Хардинг, эль называется "Настоящий". И теперь я настоящий человек! — Он наклонился к жене и смахнул частичку копоти с ее вышитого жакета. — Не так ли, фрау Оберманн?
Преподобный уставился в тарелку, на которой оставалось немного мяса и плавающий в масле pommes frites [2].
— Вы спрашивали меня, герр Оберманн, о Фредерике Поттле. — Обнаружив, что Десимус Хардинг — священник в Оксфорде, Оберманн забросал его вопросами о преподавателях и ученых этого университета.
— Поттл всегда был моим противником, — отозвался Оберманн. — Он бы охотно сжег меня на костре, заколол, распял, что угодно. Он наотрез отказывается верить, что гомеровская Троя находилась в Гиссарлыке, хотя это ясно любому здравомыслящему человеку.
— Дорогой сэр, Поттл совершенно безумен. — Преподобный поерзал на стуле. Такого рода разговоры он понимал и любил. — Я слышал, несколько месяцев назад его отправили в сумасшедший дом.
— Превосходно! Ему там самое место.
— Он вообразил себя паровым насосом. — Коллегам Десимус Хардинг был известен как неисправимый лгун и не заслуживающий доверия рассказчик. Но приятный низкий голос и высокий рост делали его в глазах Оберманна воплощением английского джентльмена. — Возможно, ему угрожает опасность взорваться. — Для большего эффекта Хардинг слегка растягивал слова.
— Вот что случается со всеми моими врагами. Поттл написал брошюру, из которой следует, что место действия всех гомеровских поэм — Бунар-баши. Просто невероятно! Я тут же разбил его аргументы пункт за пунктом, но он оказался настолько глуп, что прочел лекцию на эту тему. Паровой насос, говорите? — Хардинг кивнул. В действительности же Фредерик Поттл в этот момент показывал церковь Ориэл-колледжа группе юных студенток Рохэмптонского литературного института. — А теперь расскажите мне об Аспиналле. Он по-прежнему хранитель древностей?
— Ах, дорогой сэр, бедняга Аспиналл пьет. Он превратился в развалину. — Хардинг смотрел на Оберманна, глаза его блестели. — Его собираются выгнать из Эшмолина [3].
— Мне горько это слышать. Он разговаривал со мной относительно почетной докторской степени.
— А мне горько думать о его бедной жене. Как- то раз она нашла его лежащим на пороге дома. В бесчувственном виде.
— Выходит, брак может оказаться опасным предприятием. Как на твой взгляд, София?
Она все еще смотрела на Эгейское море, продолжая размышлять о собственном неведомом будущем. Она всегда знала, что рано или поздно выйдет замуж — этого хотели ее родители, — но представить себе не могла, что уплывет из Греции с мужем-немцем, который за столом во всеуслышание сообщает о работе своего кишечника. Теперь ей было видно, что "3евс" входит в порт, крики чаек мешались со свистом и ревом пароходных гудков.
Оберманн вскочил из-за стола и поклонился Десимусу Хардингу.
— Вы плывете в Константинополь? Замечательно. Сразу же по приезде вам следует посетить музей. Передайте от меня привет Ахмеду Недину, хранителю древностей. Он отличный парень. — Эту фразу он произнес с английским акцентом. — Пойдем, София. Надо присмотреть за багажом.
Оберманн большими шагами направился к двери узкого зала, сопровождаемый женой. Десимус Хардинг наблюдал за ними со странной победной улыбкой.
  
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
 
— Герр профессор! Профессор Оберманн! — Молодой человек, как показалось Софии, по виду славянин, махал рукой с дощатого причала Чанаккале.
Оберманн поднял правую руку.
— Им нравится называть меня профессором, и я не вижу в этом вреда.
— Разве ты не профессор?
— У меня нет официального звания. Я профессор не на словах, а на деле. Пойдем. Сходни уже спустили.
Впереди четыре носильщика несли их багаж, низко сгибаясь под тяжестью коробок и чемоданов.
София вдыхала атмосферу незнакомой страны. Пахло пряностями, стадом коз, но она ощутила еще кое-что. Она почувствовала себя менее защищенной. Это место могло принести ей зло.
Пассажиров, спустившихся с парохода, сразу же окружали носильщики и продавцы миндаля, гранатов и сушеных лягушек, они вопили и кричали на непонятном для Софии языке. Но, казалось, они знали или узнавали ее мужа; они расступались, когда молодой человек, встречавший их, стал пробираться сквозь толпу.
— Приветствую тебя, Телемак. Разреши представить тебя фрау Оберманн.
Молодой человек поклонился, но когда София протянула ему руку, он поднес ее к губам, но целовать не стал. София почувствовала, что он не доверяет ей или испытывает неприязнь. Почему?
— Где твои манеры, Телемак? Фрау Оберманн теперь наша греческая богиня. Она прибыла заявить права на свой древний город!
— Нет-нет, Генрих, — это утверждение почему- то встревожило ее. — Я только твоя жена.
— Слышишь, Телемак, как скромны греческие женщины? Муж, молодой или старый, для нее все. А уже потом земля и небо. Где наша повозка?
Этого она не ожидала. Телемак затащил их багаж в заднюю часть древнего фургона, который, возможно, был позаимствован на какой-нибудь ферме, колеса без спиц представляли собой цельные деревянные диски. Оберманн помог ей забраться в повозку, в которой две толстые поперечные доски, крытые коврами, должны были служить сиденьями. На дне повозки она заметила следы соломы и навоза.