Рассказы и очерки
С другой стороны, большая производительность атомного двигателя и вмешательство в производство самого бога, жаждущего применения своих раскованных сил, приводят к кризису. Товары не находят сбыта, нарушается торговля, наступают экономический хаос, безработица, голод и войны. Изобретение уничтожают, чтобы вернуться к старым способам производства.
Однако ядовитая сатира на буржуазную экономику и клерикализм сочетается в произведении с глубоко порочной мыслью о том, что мечта людей об изобилии и равенстве вообще иллюзорна, неосуществима и даже вредна. Эта мысль, а также отразившееся в романе непонимание демократического движения резко снижают его идейную и художественную ценность. Яркая, социально-направленная критика в начале произведения расплывается затем в неопределенную абстракцию. Жизненное наполнение сюжета утрачивается, и во второй своей половине роман теряет не только глубину содержания, но и художественную выразительность.
Роман "Кракатит" написан в ином ключе. В нем преобладает психологический анализ, иногда даже чрезмерно усложненный. Есть что-то лихорадочное в образе главного героя и во всей атмосфере произведения. Оно раскрывает драму изобретателя, создавшего порошок огромной взрывной силы. Дотоле никому не известный, пребывавший в бедности инженер становится объектом яростных интриг разных монополистических корпораций и милитаристских кругов. Чтобы получить секрет изобретения, Прокопа поселяют под охраной в отдаленном замке. Лишь с большим трудом он вырывается на свободу, став невольным виновником и свидетелем грандиозной катастрофы, происшедшей в результате взрыва порошка.
В финале романа истерзанный и душевно опустошенный герой с каким-то облегчением и радостью встречает за городом благообразного старичка, едущего на крестьянской повозке.
И эта встреча олицетворяет упрек современному цивилизованному миру, с его хищной борьбой, на службу которой поставлен сам прогресс. Концовка романа, как и многих других произведений Чапека, - не указание выхода и не показ жизненного разрешения конфликта. Она носит символический характер, подчеркивая основную мысль произведения. Сравнивая через образ старичка крестьянина прошлое с настоящим, Чапек как бы ставит вопрос: куда идет человечество?
В 20-е годы Чапек начинает свои путешествия по европейским странам. Впечатления от поездок легли в основу его путевых записок: "Письма из Италии" (1923), "Письма из Англии" (1924), "Прогулка в Испанию" (1930), "Картинки Голландии" (1932) и "Путешествие на север" (1936) - о путешествии по Скандинавии. Очерково-документальные зарисовки Чапека отмечены реалистической конкретностью образных характеристик. В каждой стране писатель стремился увидеть особенности национальной жизни, понять ее нравы, обычаи, искусство.
В записках передана поэзия солнечной Испании и холодных фиордов Норвегии. По-новому увиденные, предстают в очерках сотни раз описанные творения прославленных античных скульпторов и художников Возрождения. В текст органически входят зарисовки дорожных встреч и приключений. И все это пронизано лирикой, озарено авторской улыбкой, проникнуто глубокой любовью к человеку. Эта тонкая игра светотеней, юмора и лирики, смеха и грусти придает особую прелесть и выразительность путевым запискам Чапека. Каждая фраза в них отточена как стихотворная строка. Это настоящая поэзия в прозе.
В "Письмах из Англии", в которых писатель рассказывает о поездке в классическую страну капитализма, свет и тени распределяются главным образом по линии социальных контрастов.
Восхищение высокой старинной культурой английского народа не может заглушить мучительных размышлений Чапека о социальных противоречиях английской жизни, о колониальном вопросе.
Стремясь схватить своеобразные черты национального характера англичан, Чапек вместе с тем замечает: "Есть, конечно, большая разница в обычаях и уровне жизни заурядного британца и, скажем, македонского пастуха, но я думаю, что почти так же бросается в глаза и разница между заурядным британцем из палаты лордов и британцем с Собачьего острова".
Писатель поражен вопиющей массовой бедностью лондонских трудящихся: "В других местах безобразная нищета существует как помойная яма в грязном закоулке между двумя домами, как нарыв или омерзительные отбросы, а здесь миля за милей тянутся ряды прокопченных домов, безотрадные улицы, еврейские лавчонки, бесчисленные кабаки, христианские ночлежки".
На выставке Британской империи Чапек был поражен отсутствием данных о жизни колониальных народов. "И я не знаю, что это означает, - пишет он, - страшный упадок культуры цветных народов или страшное молчание четырехсот миллионов человек; и я не знаю, что в конце концов страшнее".
Наблюдая классовые контрасты, писатель признается, что бессилен указать выход, что он заблудился в этих черных улицах британской столицы и не знает, куда они ведут. Картинам лондонской нищеты он может противопоставить лишь уют пригородных- английских коттеджей, воспоминания о тихих сельских уголках Чехии да свои поэтические представления о счастье людей, живущие в его большом сердце.
Следующее десятилетие (1924-1934) в творческой биографии Чапека было отмечено отходом писателя от больших проблем. Юлиус Фучик справедливо говорил о Чапеке: "Это был художник большой творческой силы. Ее чувствуешь главным образом в начале и в конце творческого пути, но в промежутке был большой период, когда одни с удовлетворением, а другие с горечью называли Чапека "официальным писателем". Это был период вынужденного оскудения, когда сердце художника стремилось к истине, а ложное чувство ответственности за существующий общественный порядок вынуждало его к поверхностному изображению жизни".
Временная стабилизация, капитализма в середине 20-х годов и спад революционного движения в Чехословакии усилили иллюзии Чапека о возможности (за неимением лучшего) и в рамках буржуазного строя "собирать крохи относительного добра", как однажды выразился писатель. В это время он сближается с официальными кругами Чехословацкой республики, с президентом Масариком (это сближение отражено в записках Чапека "Встречи и размышления с Т. Г. Масариком", 1928 г.). Вера писателя в относительное благополучие, которое может создать буржуазная демократия, вытеснила из его произведений постановку больших вопросов, свойственных его творчеству начала 20-х годов, хотя и не избавило от тревожного беспокойства за человеческие судьбы.