Стихотворения

Театральное искусство увлекает, оно может воодушевить человека:
 
 
       Мне было весело вчера на сцене шумной,
 
       Я так же, как и все, комедию играл;
 
       И радовался я, и плакал я безумно,
 
       И мне театр рукоплескал.
 
 
Но неизбежно возвращение к действительной жизни, страсти которой несоизмеримы с переживаниями лицедейства:
 
 
       И, сняв парик, умыв лицо,
 
       Одежды сбросив шутовские,
 
       Мы все, усталые, больные,
 
       Лениво сходим на крыльцо.
 
       Нам тяжело, нам больно, стыдно…
 
 
Мысль о потере подлинных чувств в течение "комедии" жизни отчетливо выражена в раннем стихотворении "В театре" ("Часто, наскучив игрой бесталанною…").
Какие же возможности выбора остаются у человека? Быть может, такой?
 
 
       Мчалась тройка по свежему снегу в глуши,
 
       И была ты со мной, и кругом ни души…
 
       Лишь мелькали деревья в серебряной мгле,
 
       И казалось, что все в небесах, на земле
 
       Мне шептало: люби, позабудь обо всем…
 
       Я не знаю, что правдою было, что сном!
 
 
Как было, отмечено выше, в поэтике Апухтина огромное место принадлежит снам, ночи, всему тому, что лежит на грани между сознанием и забытьем. Апология тончайших движений человеческой души, стремление к уловлению и переживанию тончайших, мимолетных ощущений заставляет его обратиться к музыке — и как к поэтической теме, и как к средству, подкрепляющему, развивающему его лирику. Романсы на стихи Апухтина стали классикой жанра, без усилий утвердив свою необходимость вот уже для многих поколений русских людей.
 
 
       День ли царит, тишина ли ночная,
 
       В снах ли тревожных, в житейской борьбе.
 
       Всюду со мной, мою жизнь наполняя.
 
       Дума все та же, одна, роковая, —
 
       Всё о тебе!
 
 
Самозабвение любви становится главной ценностью для лирического героя Апухтина. Это чувство у него никак не рационализировано — наоборот, самые острые ощущения достигаются, лишь когда человеку удается воспарить над обыденностью, над конкретностью собственной жизни.
 
 
       Люби, всегда люби! Пускай в мученьях тайных
 
       Сгорают юные, беспечные года,
 
       Средь пошлостей людских, среди невзгод случайных
 
       Люби, люби всегда!
 
 
Поэта надо принимать таким, каков он есть. Апухтин развивался в переходное для русской лирики время, в его стихах предчувствуется то, что стало живой водой литературного импрессионизма, символизма, всего "серебряного века" русской поэзии. Конкретная социальность, как правило, преобразовывалась здесь в череду интимных человеческих переживаний, причем обнаруживались хотя тайные, но очень устойчивые, прочные основы человеческого поведения. Требование поступка, характерное для поэзии XIX века, сменяется вниманием к переживанию, к тем душевным порывам, которые часто так и остаются порывами, но от этого не оказываются менее острыми. Разумеется, здесь поэтов подстерегали новые драмы, новые противоречия между стремлением к признанию общественной необходимости и внутренней уверенностью в животворности своего тонкого дела.
Уйти от этих противоречий можно только в стихию художественного поиска. И это удавалось Апухтину. Наряду с яркими стихотворными новеллами, в которых пресловутые "гражданские мотивы" звучат не иллюстративно, а в органической связи с духовными тайнами личности, которые не отменить никакой революцией, он пишет прозу. Его неоконченный роман, повести также свидетельствуют, что возможности социального развития общества рассматривались Апухтиным сквозь призму страстей и потребностей людей, в совокупности общество, народ и составляющих.
Самобытны и его собственно стихотворческие достижения. Скажем, пятистрочная строфа, многократно использовавшаяся Апухтиным, оказалась под его пером совершенной формой для сочетания словесной музыкальности с тончайшим психологизмом. Без преувеличений, это его творческое открытие.
 
 
       Вот тебе старые песни поэта —
 
       Я их слагал в молодые года,
 
       Долго таил от бездушного света,
 
       И не найдя в нем живого ответа,
 
       Смолкли они навсегда.
 
 
 
       Зреет в душе моей песня иная…
 
       Как ни гони ее, как ни таи, —
 
       Песня та вырвется, громко рыдая,
 
       Стоном безумной любви заглушая
 
       Старые песни мои.
 
 
Последние годы жизни Апухтина прошли тяжело. Хотя выход его сборников не только оживил интерес к его поэзии, но и внес в отечественную литературную жизнь тонкую, одухотворенную ноту — "апухтинскую нотку"! — сам поэт по-прежнему оставался мучим сомнениями, — впрочем, это чувство вполне благородно и вдобавок социально небесполезно. К творческой неуверенности прибавилась болезнь: полнота, донимавшая Апухтина с детства, развилась в водянку, сделав его затворником.
В 1892 году готовился сборник в пользу голодающих. Апухтин, и прежде участвовавший в благотворительных делах — тогда это было обычным сердечным побуждением, предложил новое стихотворение "О, что за облако над Русью пролетело…", завершавшееся строфой:
 
 
       Родник любви течет на дне души глубоком.
 
       Как пылью, засорен житейской суетой…
 
       Но туча пронеслась ненастьем и грозой, —
 
       Родник бежит ручьем. Он вырвется потоком,
 
       Он смоет сор и пыль широкою волной.
 
 
Сборник по каким-то причинам не состоялся. Стихотворение осталось. Умирающий поэт подтвердил в нем свою веру в вечные человеческие ценности. "Душа моя тепла…" — вырвалась у него однажды строка. Душа Апухтина оставалась теплой до последнего мгновения жизни. Такой она остается и сегодня.
Год: 1991
  
Анатолий Федорович Кони
 
A. H. Апухтин [47]
 
В самом начале шестидесятых годов Литературный фонд предпринял ряд любительских спектаклей, в которых участвовали виднейшие представители русской литературы, жившие или временно находившиеся в Петербурге. Спектакли прошли блестящим образом и усердно посещались публикой. Этого, однако, нельзя было приписать только одному ее желанию увидеть своих любимцев на сцене. Оно в гораздо большей степени удовлетворялось литературными чтениями, бывшими тогда новинкой и имевшими огромный успех. На одном из них я слышал в первый раз Федора Михайловича Достоевского, читавшего рассказ "об оторвавшейся пуговке" из письма Макара Девушкина в "Бедных людях". Почти на каждом из таких чтений выступал А. Н. Майков со своим стихотворением "Старое и новое", отрывком из поэмы "Поля", который он декламировал превосходно, повторяя его по нескольку раз по настойчивому требованию публики, наэлектризованной и мастерским исполнением, и соответствием конца стихотворения тем радужным надеждам на светлое будущее, которые жили тогда в сердце русского общества. Без "Полей" не обходилось ни одно литературное чтение, и стоило Майкову появиться на эстраде и прочесть что-либо другое, как из публики начинали раздаваться требования: "Поля! Поля!" — что подало повод одному из сатирических журналов изобразить Майкова пред многочисленной аудиторией, с ужасом повторяющего вместе с нею свой стих: "А там поля, опять поля!"