Самая красивая женщина в городе и другие рассказы

- Я падаю, - сказал я. 
- Не падайте, - сказал он. 
- Стойте тихо, - сказала сестра. 
Я завалился назад. Как резиновый. Когда я ударился об пол, то ничего не почувствовал. Я ощущал только легкость. Возможно, я и был нетяжелым. 
- Ох, черт побери! - сказал техник. 
Сестра помогла мне подняться и прислонила к машине, острие по-прежнему упиралось мне в живот. 
- Я не могу стоять, - сказал я. - Я, наверное, умираю. Я не могу встать. Мне очень жаль, но встать я не могу. 
- Стойте тихо, - сказал техник, - просто стойте и всё. 
- Стойте спокойно, - сказала сестра. 
Я почувствовал, как падаю. И завалился назад. 
- Простите, - сказал я. 
- Черт бы вас побрал! - завопил техник. - Я из-за вас две пленки запорол! А эти проклятые пленки денег стоят! 
- Простите, - сказал я. 
- Заберите его отсюда, - сказал техник. 
Сестра помогла мне подняться и снова уложила на каталку. Мыча что-то себе под нос, она вкатила меня в лифт, по-прежнему мыча. 
Из этого подвала меня действительно забрали и положили в большую палату, очень большую. В ней умирало человек, наверное, 40. Провода к кнопкам были обрезаны, и громадные деревянные двери, толстые деревянные двери, покрытые с обеих сторон листами жести, отделяли нас от медсестер и врачей. На моей кровати закрепили бортики и попросили меня пользоваться подкладным судном, но подкладное судно мне не нравилось, особенно мне не нравилось блевать в него кровью, а еще меньше - срать туда. Если кто-нибудь когда-нибудь изобретет удобное и практичное подкладное судно, врачи и медсестры будут ненавидеть его до скончания веков и еще дольше. 
Желание посрать у меня не убывало, но получалось не очень. Конечно, давали мне одно молоко, желудок был весь разодран, поэтому отправлять слишком много в жопу у него получалось не очень хорошо. Одна медсестра предложила мне жесткий ростбиф с полупроваренной морковкой и полумятой кортошкой. Я отказался. Я знал, что им просто нужна еще одна свободная кровать. Как бы то ни было, желание посрать не проходило. Странно. Это была уже вторая или третья моя ночь здесь. Я был очень слаб. Мне удалось отстегнуть один бортик и выбраться из кровати. Добрался до сральника и сел там. Я тужился и сидел там, и снова тужился. Потом встал. 
Ничего. Только небольшой водоворотик крови. Потом у меня в голове закружилась карусель, одной рукой я оперся на стену и стравил полный рот крови. Смыл за собой и вышел. На полдороге к кровати рот мой снова наполнился кровью. Я упал. 
Уже на полу я еще раз сблевал кровью. Даже не знал, что у людей внутри столько крови. Я выпустил еще глоток. 
- Сукин ты сын, - заверещал мне со своей кровати какой-то старик, заткнись, дай нам поспать хоть немного. 
- Прости, товарищ, - смог сказать я и потерял сознание. 
Медсестра рассердилась. 
- Ты, сволочь, - сказала она. - Я же сказала тебе не опускать бортики. 
Жмурики ебаные, не смена от вас, а одно мучение! 
- А у тебя пизда воняет, - сообщил я ей. - И место тебе в тихуанском борделе. 
Она подняла мою голову за волосы и вмазала мне по левой щеке, а потом, тыльной стороной - по правой. 
- Возьми свои слова обратно! - сказала она. - Возьми свои слова обратно! 
- Флоренс Найтингейл, - сказал я. - Я тебя люблю. 
Она положила мою голову на место и вышла из палаты. В этой даме чувствовались подлинный дух и пламя; мне это понравилось. Я перекатился в лужу собственной крови, замочив пижаму. Пусть знает. 
Флоренс Найтингейл вернулась с другой садисткой, они посадили меня на стул и отволокли на нем через всю палату до кровати. 
- Слишком много шума, будьте вы прокляты! - сказал старик. Он был прав. 
Они водрузили меня обратно на кровать, и Флоренс поставила бортик на место. 
- Сукин сын, - сказала она. - Сиди теперь тут, или в следующий раз я на тебя лягу. 
- Отсоси у меня. - ответил я. - Отсоси перед уходом. 
Она перегнулась через перильца и посмотрела мне в лицо. У меня очень трагическое лицо. Некоторых теток привлекает. Глаза ее были широко открыты и страстны, и смотрели прямо в мои. Я стянул с себя простыню и поднял подол пижамы. Она плюнула мне в лицо и вышла... 
Потом передо мной возникла старшая медсестра. 
- Мистер Буковски, - сказала она, - мы не можем дать вам кровь. У вас нет кровяного кредита. 
Она улыбнулась. Она сообщала, что мне позволят умереть. 
- Хорошо, - ответил я. 
- Вы хотите увидеть священника? 
- Зачем? 
- На вашей карте допуска значится, что вы католик. 
- Я просто так записался. 
- Почему? 
- Раньше был. Если писать "нерелигиозен", всегда задают слишком много вопросов. 
- Вы у нас проходите как католик, мистер Буковски. 
- Слушайте, мне трудно разговаривать. Я умираю. Ладно, ладно, католик я, пусть будет по-вашему. 
- Мы не сможем дать вам крови, мистер Буковски. 
- Послушайте, мой отец работает на ваш округ. Мне кажется, у них есть программа сдачи крови. Окружной Музей Лос-Анжелеса. Мистер Генри Буковски. Он терпеть меня не может. 
- Мы проверим... 
Что-то произошло с моими бумагами: их, похоже, отправили вниз, пока я валялся наверху. Врача я увидел только на четвертый день, а к этому времени они обнаружили, что мой отец, который терпеть меня не мог, отличный парень, у которого есть постоянная работа и пьющий сын при смерти и без работы, что этот отличный парень сдавал кровь в программу по сдаче крови, а поэтому ко мне прицепили бутылку и накачали этой кровью меня. 13 пинт крови и 13 пинт глюкозы без передышки. У медстестры кончились места, куда можно иголку втыкать... 
Один раз я проснулся: надо мной стоял священник. 
- Отец, - сказал я. - Уходите, пожалуйста. Я могу умереть и без этого. 
- Ты хочешь, чтобы я ушел, сын мой? 
- Да, Отец. 
- Ты утратил веру? 
- Да, я утратил веру. 
- Единожды католик - католик всегда, сын мой. 
- Чушь собачья, Отец. 
Старик на соседней койке проговорил: 
- Отец, Отец, я с вами поговорю. Поговорите со мной, Отец. 
Священник отошел к нему. Я ждал, чтобы умереть. Вы чертовски хорошо знаете, что я тогда не умер, иначе я б вам этого сейчас не рассказывал... 
Меня перевезли в палату с черным парнем и белым парнем. Белому каждый день приносили свежие розы. Он их выращивал - на продажу цветочницам. Правда, теперь он никаких роз уже не выращивал. А черного парня прорвало, как и меня. У белого же было плохо с сердцем, очень плохо с сердцем. Мы валялись, и белый парень рассказывал, как выводить розы, как их выращивать, как ему сигаретка сейчас бы не помешала, господи, как же сигаретку бы сейчас. Блевать кровью я уже перестал. 
Теперь я просто срал кровью. Такое чувство, что выкарабкался. Я только что опустошил еще одну пинту крови, и иголку из меня вынули. 
- Я достану тебе покурить, Гарри. 
- Господи, спасибо, Хэнк. 
Я встал с кровати. 
- Денег дай. 
Гарри дал мне мелочи. 
- Если он покурит, то сдохнет, - сказал Чарли. Чарли - это черный парень. 
- Херня, Чарли, пара затяжек еще никому не вредила. 
Я вышел из палаты и пошел по коридору. В вестибюле приемного покоя стоял сигаретный автомат. Я купил пачку и вернулся. Потом мы с Чарли и Гарри просто лежали и покуривали. То было утром. Около полудня зашел врач и прицепил к Гарри машинку. Машинка плевалась, пердела и ревела. 
- Вы ведь курили, не так ли? - спросил врач. 
- Нет, доктор, честное слово, не курил. 
- Кто из вас, парни, купил ему сигареты? 
Чарли смотрел в потолок. Я смотрел в потолок. 
- Выкурите еще хоть одну сигарету - и вы покойник, - сказал врач. 
Потом забрал машинку и вышел. Только закрылась дверь, я выудил пачку из-под подушки. 
- Дай одну, а? - попросил Гарри. 
- Ты слышал, что сказал доктор, - сказал Чарли. 
- Ага, - подтвердил я, выпуская пачку прекрасного сизого дыма, - ты слышал, что доктор сказал: "Выкурите еще хоть одну сигарету - и вы покойник".