Суеверный

– Извини... – мрачно сказал Мильтон и посмотрел на часы. – Пожалуй, пора всем выходить во двор. С музыкального факультета прибыло струнное трио. Они уже там, возле леса. Не хочу, чтобы они поморозили свои скрипки! – он шумно удалился.
Лайам остался в тихом зеркальном коридоре. Он слышал, как Мильтон просит всех пройти во двор. Гул голосов, шелест пальто. Лайаму хотелось знать, как там Сара. Они с Мэри Бет устроились в спальне Мильтона, чтобы нарядить невесту.
Лайам подумал, что она будет очень красивой невестой.
Он бросил последний взгляд на галстук-бабочку. Почти ровно. Бросил взгляд в зеркало и тихо охнул.
Голубые.
Его глаза были голубыми. Не карими.
– Нет! Пожалуйста, нет! – взмолился он вслух. – Пожалуйста!
Лайам моргнул. Потом еще. Несколько раз быстро поморгал.
Глаза все еще голубые.
– Нет! Не сегодня! Пожалуйста! – молил он.
Его прервал толстый лиловый язык, стремительно высунувшийся из его рта. Этот лиловый, как медуза, раздвоенный на конце язык развернулся во всю длину. Лайам отступил назад, когда язык хлестанул по зеркалу на стене. Теперь язык достигал трех футов в длину и был толстым, как колбаса. Покрытый какими-то комками и пятнами, он торчал из его открытого рта. Испачкал зеркало слизью.
Нет! Пожалуйста, не сегодня! Только не сейчас! 
Лайам задыхался.
Только не сейчас! Только не сейчас!
Язык извивался и скручивался, как щупальце осьминога.
Убирайся! Убирайся, пожалуйста! 
Звук шагов. Лайам повернулся и увидел, что к нему возвращается Мильтон.
Тяжелый лиловый язык быстро проскользнул обратно, лишив Лайама дара речи. Потом, как раз в тот момент, когда Лайам охнул от ужаса, его глаза снова стали карими.
– Лайам! – окликнул его Мильтон. – Что ты здесь делаешь? С тобой все в порядке?
Лайам пожал плечами. Заставил себя улыбнуться.
– В день свадьбы люди всегда нервничают!