Раб

Яков забормотал: "... И когда я пришел из Паддана, умерла у меня Рахиль в земле Ханаанской, до дороге, не дойдя до Евфрата..." 
Его также зовут Иаковом. И у него на чужбине умерла любимая женщина, дочь язычника. Ее также похоронили, можно сказать, на дороге. У него тоже остался ребенок... Он тоже пересекает реку, имея лишь посох в руке... За ним также гонится Исав... Все осталось как было: древняя любовь, древняя боль. Возможно, пройдут еще четыре тысячи лет, и где-нибудь вдоль другой реки будет шагать другой Яков, у которого умрет другая Рахиль. Или, кто знает? - Может быть, это все тот же Иаков и все та же Рахиль?... Но избавление все же должно придти! Вечно так продолжаться не может... 
Яков воздел взор к небу. Веди, Боже, веди! Это Твой мир... 
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ 
1. 
Прошло около двадцати лет. Пилица разрослась, стала городом. Помещика Пилицкого и жены его Терезы давно уже не было в живых. Город принадлежал сыну одного из его кредиторов, который, выиграв долголетний судебный процесс, получил поместье. Пилицкий осуществил то, что постоянно грозил сделать - повесился. Сразу после его смерти вдова его пустилась в авантюру с каким-то обедневшим шляхтичем, отдав ему последнее. Но в один прекрасный день тот сбежал. Тереза впала в меланхолию, заперлась в своем замке на мансарде, и с тех пор больше нигде не появлялась. Она стала больной и тощей. Все ее родственницы-приживалки разбежались. Новый помещик, хозяйничавший теперь в поместье, послал людей, чтобы выгнать вдову из замка, но ее нашли мертвую, окруженную кошками. Тереза в последние годы держала у себя кошек. Среди крестьян рассказывали, что хотя она пролежала мертвой несколько дней, в тело уже начало гнить, голодные кошки не дотронулись до нее - как видно, звери остаются благодарны тому, кто им делает добро. 
Замок перестроили. Теперь он принадлежал молодому помещику, который редко появлялся в усадьбе, живя годами в Варшаве или за границей. Эконом воровал. Младший зять Гершона держал аренду. Он шел мошеннической дорогой своего тестя. Мужики голодали. Большинство евреев также были бедняками. И все же город вырос. В Пилице поселились нееврейские ремесленники, конкурирующие с еврейскими. Священники посылали ходатаев к королю с просьбой лишить евреев старых привилегий. Но когда отнимали у еврея одни способы заработка, он находил другие. Евреи добывали живицу из древесины, переправляли лес через Вислу в Данциг, гнали спирт, варили пиво, мед, ткали материю, дубили кожи, даже торговали рудой и чем только можно. Несмотря на то, что москаль точил свой меч, а из степи при каждой возможности нападая казак, в промежутках между набегами евреи закупали польские изделия. Еврейские коммерсанты давали деньги в кредит, вели дела с русскими и с пруссаками, с Богемией и даже с далекой Италией. У евреев были банки в Данциге, Кракове, Варшаве, Праге, Падуе, Лейпциге. Еврейские банкиры не чванились, и у них не было излишних расходов. Еврейский банкир держал свой капитал в торбе за пазухой. Он сидел в молельном доме и учил Тору, но когда кому-нибудь давал письмо со своей подписью, по нему можно было получить деньги в Париже и Амстердаме. 
Во времена Саббатая Цеви и позднее, когда он надел феску и стал магометанином, в Пилице кипела вражда. Община предала эту секту анафеме, но секта, в свою очередь, предала анафеме раввина и семерых отцов города. Дело дошло до доносов и побоев. Среди приверженцев Саббатая Цеви нашлись такие, которые сдирали крыши с домов, складывали все свое добро в сундуки и бочки и готовились к алие на израильскую землю. Часть ударилась в каббалу, пытаясь добыть из стены вино и создать живых голубей, как сказано в Книге Бытия; часть же перестала соблюдать законы, ссылаясь на статью, в которой говорится о том, что якобы Тора для евреев больше недействительна. Некоторые, козыряя с свое оправдание словами из Библии: "...и буду я с вами в вашей нечистоплотности", всячески опускались нравственно. В Пилице был один меламед, который доводил себя до такой болезненной экзальтации, что во время молитвы, стоя в талесе и тфилин, воображал, что совокупляется с женщиной и проливал свое мужское семя. У порочной секты это считалось достоинством. 
Через некоторое время большинство евреев спохватилось, что сатана заманил их в сети, и они отвернулись от лжемессии. Но оставались такие, которые продолжали заблуждаться. Они встречались тайком в чужих городах на ярмарках. Был целый ряд примет, по которым сектанты узнавали друг друга. На полях священных книг и даже на кромках материи, продающейся в лавках, писали инициалы С. Ц., носили амулеты, изготовленные Саббатаем Цеви и его компанией. Все они верили, что Саббатай Цеви еще вернется и будет строить Иерусалим. А пока что в делах они держались вместе, давали друг другу заработать, роднились посредством браков, один другому оказывал услуги, сообща преследовали врагов Саббатая Цеви и ставили на их пути всяческие преграды. Когда одного из них обвиняли в жульничестве, все остальные свидетельствовали, что человек этот честный, и сваливали вину на кого-нибудь из враждебного лагеря. Все они вскоре разбогатели. Встречаясь между собой, единомышленники смеялись над правоверными, над тем, как легко те дают себя обмануть и запутать. 
Город разрастался, росло и кладбище, его границы приблизились к месту, где покоился прах Сарры. Мнения в общине разделились. Одни говорили, что прах Сарры надо выкопать и захоронить где-нибудь в другом месте, так как по закону она была нееврейкой и хоронить рядом с ней благочестивых покойников - преступление. Другие считали, что откапывать прах - не полагается, и что это может навлечь беду. Да и дощечка давно потерялась, холмик сравнялся с землей, и толком уже не знали, где искать останки. Порешили, что как оно есть, так оно и ладно. 
А кладбище все увеличивалось. Со временен о Сарре забыли. Так бывает в новых городах, где нет ни книги записей, ни тех древних стариков, которые ведут счет времени и событиям. Мало кто помнил даже Якова. Многие из первых горожан поумирали. Появились новые хозяева. Город уже имел каленную синагогу, молельный дом, богадельню, гостиницу и даже общественную уборную, куда ходили те, которые совестились справлять нужду возле дома. Напротив кладбища, в сторожке жил могильщик реб Эбер.