Будуар Анжелики

Жоржетта
 
 
Скучать? Ну, нет.
 
 
Арнольф
 
 
          Нет?
 
 
Жоржетта
 
 
               Нет.
 
 
Арнольф
 
 
Что ж так?
 
 
Жоржетта
 
 
          Даю вам слово!
 
Не раз казалось ей, что вы вернулись снова:
 
Пройдет ли мул, осел иль лошадь мимо нас,
 
Она готова всех была принять за вас.
 
 
Слуги в меру комичны, в меру хитры и лживы, что доставляет немалое удовольствие публике, предвкушающей, как с их помощью будет жестоко посрамлен самодовольный Арнольф.
Выход Агнессы вызывает в зале бурное оживление и восторженный шепоток: «Мадемуазель де Бри! Сегодня играет де Бри!»
Я читал о ней в истории «Дома Мольера», где де Бри представлена как лучшая актриса труппы. Она играла Агнессу много лет подряд, вызывая неизменные восторги зала, а когда в преддверии своего шестидесятилетия отказалась от этой роли, публика освистала заменившую ее юную дю Парк и потребовала возвращения «настоящей Агнессы»…
Она действительно блестяще играет наивность, которую способен принять за глупость только очень недалекий человек, и это само по себе срабатывает против ее опекуна, у которого текут слюни при виде ее юных прелестей.
Между прочим, в данный момент де Бри уже за сорок…
Опекун еще не делает ей формального предложения, но ее согласие не вызывает у него сомнений, и это обстоятельство еще более распаляет в зрителях злорадное ожидание крушения всех его надежд.
А тут на сцену выходит Орас, молодой вертопрах, который познакомился с Агнессой во время деловой поездки Арнольфа. Мало того, он — сын его давнего друга, и опекун Агнессы, еще не зная о том, что молодые люди уже успели полюбить друг друга, просвещает, по своему обыкновению, юношу относительно удовольствий парижской жизни и советует, не теряя зря времени, пуститься во все тяжкие, оставив без внимания такое понятие, как честь «кротких мужей».
Opaca играет актер ла Гранж, молодой, темпераментный, жизнелюбивый, как и его персонаж. Не зная о том, что Арнольф — опекун его возлюбленной, Орас доверчиво делится своим счастьем и своими тревогами с этим благообразным человеком, так умело выуживающим из него все, что можно будет потом обернуть против союза двух любящих сердец…
И снова Арнольф грозно распекает своих незадачливых слуг, которые охотно каются во всех возможных грехах и столь же охотно обещают блюсти интересы своего господина, который, нужно заметить, уже заметно порастратил былую самоуверенность.
Оставшись одни, слуги пускаются в философские рассуждения на тему ревности.
Ален
 
 
Противней нет предмета…
 
На месте, кто ревнив, никак не усидит.
 
Всю эту мысль тебе сравненье объяснит.
 
Для пущей ясности пример хороший нужен:
 
Скажи, не правда ли, как сядешь ты за ужин
 
И станет кто-нибудь твою похлебку есть,
 
Такую дерзость ты захочешь вряд ли снесть?
 
 
Жоржетта
 
 
Так, понимаю.
 
 
Ален
 
 
          Здесь такие же причины.
 
Ведь женщина и есть похлебка для мужчины.
 
 
В зале слышится неровный гул возмущенных дамских голосов, перекрываемый слаженным хором мужчин, выражавших бурное одобрение столь образному сравнению.
А на сцене Арнольф пытается выяснить у Агнессы, как далеко зашли их отношения с этим до неприличия молодым и нахальным Орасом…
Арнольф
 
 
…Но эти нежные рассказывая сказки,
 
Не пробовал ли он начать с тобою ласки?
 
 
Агнесса
 
 
О да! Он у меня охотно руки брал
 
И их без устали все время целовал.
 
 
Арнольф
 
 
Ну, а не брал ли он у вас чего другого?
 
(Заметив, что она смущена.)
 
Уж!
 
 
Агнесса
 
 
Он…
 
 
Арнольф
 
 
          Что?
 
 
Агнесса
 
 
               Взял…
 
 
Арнольф
 
 
                    Ну-ну?
 
 
Агнесса
 
 
Мою…
 
 
Арнольф
 
 
     Что ж?
 
 
Агнесса
 
 
          Нет, ни слова!..
 
Своим рассказом я вас, верно, рассержу…
 
 
Арнольф
 
 
Нет.
 
 
Агнесса
 
 
     Да.
 
 
Арнольф
 
 
          О боже, нет!
 
 
Агнесса
 
 
Он как-то у меня взял ленточку мою;
 
То был подарок ваш, но я не отказала.
 
 
Арнольф
 
 
Оставим ленточку. Скажите мне сначала:
 
Он руки целовал и больше ничего?
 
 
Агнесса
 
 
Как, разве делают и более того?
 
 
Зал разражается бурей аплодисментов, воздавая должное как остроумному тексту пьесы, так и великолепной игре двух мастеров сцены — де Бри и Мольера.
Через несколько минут зал снова выразит свое восхищение, когда Арнольф будет слушать любовное воркование Агнессы и Opaca. Слушать, но… как! Руки мелко трясутся, глаза растерянно бегают во все стороны, брови то сходятся, то расходятся, и будто видно, как надо лбом медленно и мучительно прорастают рога…
А потом он бурно негодует, злобствует, неистовствует, умоляет, плачет, угрожает, пытаясь спасти свои надежды от справедливого краха…
 
 
Ты слышишь ли мой вздох? Как полон он огня!
 
Ты видишь тусклый взор? Я обливаюсь кровью!
 
Покинь же сопляка со всей его любовью…
 
 
Но — увы…
Гениально играет Мольер, завершая свой урок веселой науки любви, которая так многолика и так неоднозначна в своих проявлениях…
Пока дамы и кавалеры покидали зал, живо обмениваясь впечатлениями о спектакле, я, пользуясь своей невидимостью, поднялся на обезлюдевшую сцену, прошелся по ней, вдохнул запах еще не совсем просохшей краски на декорациях и подумал о великом таинстве театра, родившегося из древних любовных оргий и с тех пор так и не оторвавшегося от материнского лона…
А еще я подумал о великом Вилли Шекспире, который никогда бы не был великим и даже просто заметным на тусклом фоне обыденного бытия, если бы не любовь, которая властно пробудила в нем то, что принято называть талантом, искрой Божьей или Миссией…