За небесной рекой (сборник)
— Семьсот семьдесят тысяч километров, плюс-минус два, — сказал Хайнеман. — Гарри, можешь немного посидеть за пультом? Мне нужно кое-что проверить.
— Мы будем продолжать двигаться вперед со скоростью девяносто или сто километров в час? — спросил Лэньер.
— Примерно так. Мне как-то немного не по себе при мысли о встрече с местными жителями, кто бы они ни были.
Хайнеман покачал головой, выбираясь из кресла. Они снова прибывали в невесомости, двигаясь с постоянной скоростью.
— Что должно нас беспокоить — я имею в виду, кроме очевидных причин? — спросила Фарли.
— Может вполне хватить и очевидных причин, но, честно говоря, меня беспокоит наше движение вдоль сингулярности. Я вдруг сообразил, что кто бы ни был там внизу, им могут не понравиться путешествующие таким образом. Может быть, у них есть свои такие же средства передвижения. Может быть, что-то еще. Так или иначе, если мы будем двигаться со скоростью восемь или девять километров в секунду и с чем-нибудь столкнемся, могут быть неприятности. Этого достаточно, чтобы обвинить нас в нарушении правил движения, верно?
— Я об этом как-то не думал, — улыбнулся Лэньер, устраиваясь в пилотском кресле.
— Да, теперь, когда у тебя в голове несколько прояснилось… — Хайнеман строго посмотрел на него, а потом хлопнул по плечу. — Девушки, давайте посмотрим, что все это значит.
Они заменили часть приборов в гнездах, расположенных вдоль всего самолета, и установили дополнительные датчики в до сих пор не занятых гнездах. Лэньер смотрел на поверхность коридора, захваченный движущимися огнями. Даже в бинокль он не мог различить какие-либо детали, кроме ярких пятен, контрастирующих с черными трассами.
Что-то большое и серое закрыло обзор, и он убрал бинокль. Диск диаметром по крайней мере в полкилометра медленно плыл на юг. Другой диск двигался тем же курсом в двадцати или тридцати градусах к западнее.
— Абсолютно никаких разборчивых радиосигналов, — сообщил Хайнеман. — Микроволновые помехи, немного рентгеновского и гамма-излучения и все. Радар показывает нечто материальное, примерно, в четверти миллиона километров впереди. Это поверхность площадью, по крайней мере, в пятнадцать квадратных километров, расположенная прямо по оси. У нее сплошной центр.
— Я вижу, — сказал Лэньер, глядя на экран. — Какие-то объекты движутся вокруг нее и по коридору.
— Не спрашивайте меня, что это такое, — сказал Хайнеман, глядя через лобовое стекло на серые диски. Он озадаченно прищурился. — И не спрашивайте меня, как долго мы сможем оставаться незамеченными.
— По крайней мере, мы маленькие. Может быть, они нас не заметят, — предположила Фарли.
— Эта большая штука впереди, чем бы она ни была, нас заметит. Десять к одному, что она тоже двигается вдоль сингулярности.
В пятистах километрах за перегородкой над паутиной трасс вырастали четыре изогнутых кирпично-красных пирамиды. Исходя из их расположения — как бы в углах квадрата, — Лэньер предположил, что они установлены над колодцами. С этого расстояния они казались размером с почтовую марку — это означало, что их реальные размеры составляют около двух километров в длину и ширину и километр в высоту. От каждого сооружения тянулись прямо на север трассы километровой ширины — настолько, насколько хватало взгляда.
— Кажется, все это становится выше нашего понимания, — пробормотал Лэньер.
Фарли положила руку ему на плечо и опустилась в кресло второго пилота.
— Уже несколько лет происходит нечто выше нашего понимания, разве не так?
— Я всегда предполагал, что коридор пуст — не знаю, почему. Возможно, не мог представить себе ничего иного.
Хайнеман проплыл между ними и схватился за скобу на приборной панели, чтобы удержаться на месте пока он составлял программу дальнейшего полета.
— Мы собираемся разогнаться до десяти тысяч километров в час, подойти как можно ближе к объекту на сингулярности — замедляясь по мере приближения, чтобы они не подумали, что мы намереваемся их протаранить, — потом развернемся и на полной скорости домой. Конечно, если ты это одобряешь. — Он вопросительно поднял бровь, глядя на Гарри.
Лэньер попытался оценить возможный риск и понял, что понятия не имеет, в чем он может заключаться.
— Если мы развернемся сейчас, то что расскажем дома? — настаивал Хайнеман. — Здесь — нечто очень важное. Но мы понятия не имеем, что это такое или что это означает для нас.
— Ты говоришь об очевидных вещах, Ларри, — сказал Лэньер. — А теперь скажи мне, останемся мы в живых или нет.
— Не знаю. Но своей жизнью распоряжаюсь я сам. Как насчет остальных?
Кэрролсон рассмеялась.
— Вы сумасшедший, — заявила она. — Сумасшедший пилот-инженер.
Хайнеман качнул головой и гордо оттопырил большими пальцами нагрудные карманы комбинезона.
— Гарри?
— Мы должны все выяснить, — заметил тот. — Значит, поехали.
Хайнеман начал вводить данные в компьютер, и трубоход устремился вдоль сингулярности.
Когда разгон завершился и трубоход пошел со скоростью десять тысяч километров в час, Хайнеман предложил ужин — сандвичи в пакетах из фольги и горячий чай. Они ели молча, Кэрролсон и Хайнеман — пристегнувшись к переборке за кабиной. Стены коридора размеренно проносились мимо.
Мелькнуло еще одно кольцо прямоугольных структур, через несколько минут — еще одно; все они были связаны четырьмя прямыми светлыми линиями и переплетениями светящихся трасс.
Лэньер освободил место для Леноры и слегка вздремнул, пока Хайнеман обучал женщин тонкостям управления трубоходом. Ему снилось, что он летит на легком самолете над джунглями и паутиной рек. Он проснулся с привкусом чая во рту и отстегнул ремни, оттолкнувшись от кресла. Карен настраивала приборы и заменяла блоки памяти, собирая и упорядочивая данные. Она бросила заполненные блоки в пластиковый контейнер и задвинула его в шкафчик для документов. Затем она взяла один из вспомогательных мультиметров, сделанных еще до Гибели, и показала дисплей Лэньеру.
— Да? — спросил он, глядя на мерцающие цифры.
— Капут, — заявила Карен. — Полнейшая чушь. Так ведет себя большинство наших приборов. Хорошо если удастся объяснить половину собранных данных.
— Причины?
Она покачала головой.
— Самые дикие догадки, и это все, что я могу сказать. Другие системы, кажется, работают — так что, возможно, мы проходим через управляемые поля, подобные избирательной тормозящей инерции на Камне. Эти поля тормозят другие эффекты… Влияние искаженной геометрии на активность ядра, изменения в постоянной Планка… Или все оборудование неожиданно вышло из строя. Гарантия заканчивается сегодня — сюрприз!
— Оборудование в полном порядке, — крикнул Хайнеман с места второго пилота. — Не обвиняйте мою технику.
— У него необыкновенно развито чувство собственника, — восхитилась Карен Фарли. — Он ворчает каждый раз, когда я ставлю под сомнение качество его техники.
— Ворчит, — поправил Лэньер.
— Неважно.
— Твоя очередь, — сказал Лэньер Хайнеману, показывая большим пальцем в сторону хвостовой части. — Иди поспи. Ты будешь нужен нам всем бодрый и с ясной головой.
Хайнеман отрегулировал крен трубохода и проплыл мимо Лэньера.
— Подождите, — сказала Кэрролсон. — Что это?
Сингулярность впереди трубохода больше не выглядела блестящей цилиндрической поверхностью. Равномерно пульсируя, она светилась оранжевым и белым сиянием, словно раскаленная стальная проволока.
— Нет отдыха нам, грешным, — простонал Хайнеман, сменяя Лэньера в кресле пилота.
Он выпустил захваты трубохода, чтобы затормозить. Аппарат внезапно встал на дыбы и резко накренился, бросив Лэньера и Фарли на переборку и прижав их к ней, пока Хайнеман не освободил захваты.
— Мы ускоряемся! — крикнул Хайнеман, перекрывая рев вибрации аппарата. — Я не могу им управлять!
Лэньер проскользнул в заднюю часть кабины, ударяясь о кресла руками и ногами в попытках за что-нибудь ухватиться. Фарли крепко вцепилась в кресло, пытаясь перевернуться и сесть в него.