Уроки родной истории
Видимо, еще при Иване Грозном, а то в Смутное время что-то сломалось в нашем генетическом аппарате, и мы никак не починимся по сей день. Между тем из-за этой внутренней неполадки и все реформы новейшего времени обречены в лучшем на половинчатость, в худшем случае - на провал. Вот восстановили у нас было мировые суды, но, говорят, деньги, отпущенные на это дело из казны, по пути растаяли без следа.
Впрочем, еще неясно, какой именно человеческий тип благоприятствует истинному прогрессу: то ли они, которые не берут взяток, узки и скучноваты, то ли мы, которые без царя в голове, вороваты и широки.
Наш первый профессиональный литератор Михаил Васильевич Ломоносов, открывший историю новой русской словесности "Одой на взятие Хотина", вообще считал себя ученым, а свое стихотворчество - баловством. Однако граф Кирилла Разумовский, тогдашний президент Академии наук, ему говорил:
- Брось ты, Михайла Васильевич, свои дурацкие опыты! Ты же великий российский сочинитель - пиши стихи!
- Все-таки дозвольте, граф, также и наукой заниматься, - отвечал ему Ломоносов, - хотя бы на досуге, заместо больярду...
Президент на это бывало накуксится и молчит.
В науке Михаил Васильевич особых высот не достиг, из стихов его достойны замечания только строки: "Открылась бездна, звезд полна,/ Звездам числа нет, бездне дна", - всю свою жизнь жестоко воевал с русскими и немецкими оппонентами, пил горькую, умер пятидесяти четырех лет от роду и остался в родной истории первым русским ученым-естествоиспытателем, который на досуге писал стихи.
Это не удивительно, что викинги, придя господствовать в восточные славянские земли, уже через поколение обрусели; их было так немного, что они скоропалительно растворились среди на редкость плодовитых полян, древлян, кривичей и прочая, и ничего-то от них не осталось, кроме самоназвания нашего государства - Русь. На самом деле то удивительно, что после воссоединения России с Европой, последовавшего в начале ХYIII столетия, мы как нация, как феномен не исчезли с лица земли.
Это потому удивительно, что вольные и невольные сподвижники Петра развели на Руси губительную пропасть иноземных понятий, обычаев, учреждений, слов, непосредственно иноземцев, которые до неузнаваемости изменили физиономию нашей государственности и старомосковскую нашу жизнь. Уже цвет нации говорил и писал исключительно по-французски, природную одежду носило одно податное сословие, то есть простонародье, топонимика пошла сплошь немецкая (это среди великорусских-то пажитей и болот, хотя и у французов есть свой Шербург, а у немцев Сансуси), явились еретические музыка и театр, хлеб насущный пошел в уплату за кёльнскую воду и фламандские кружева. Но то-то и поразительно, что в конце концов не русские онемечились, а наши немцы обрусели, и вот даже не петербургские балерины танцевали а ля франсэ, а парижские - а ля рюс. И уж на что евреи блюстители своей крови, и те понабрали себе руских фамилий и до того прониклись отечественной культурой, что каждый третий великий русский поэт - еврей.
Надо полагать, нашему национальному духу свойственна редкостная, исключительная живучесть, а наша жизнь отличается каким-то невнятным, но настоятельным обаянием, способным вносить коррективы в кровь. Характер этого обаяния, действительно, трудно поддается анализу, но среди очевидных его векторов - высокий стиль человеческого общения, литература, идеализм, конструктивная леность как особая благодать.
Впрочем, все равно обидно: со времен Владимира Мономаха ведущие европейские народы ушли от нас так далеко вперед, что подавляющее число понятий из современной жизни обозначается у нас словом, имеющим иноязычный корень и вчуже звучащим дико, как у юкагиров наше "среднеарифметическое" или "шкаф". Да еще нынешние купчики из бывших урок и комсомольских работников перенасытили наш язык нелепыми англо-саксонизмами, так что не всегда поймешь, на каком-таком языке газета пишет, на каком радио говорит. А ведь над этой поселковой паракультурой еще Гоголь издевался сто пятьдесят лет назад, да вот беда: урка и комсомольский работник про Гоголя максимум что слыхали.
Одна надежда остается на неискоренимую нашу русскость, которая пережила и хана Бату, и петровские реформы, и немецкий социализм; Бог даст, и нынешних купчиков она как-то переживет.
Есть такое суеверие, будто бы наш соотечественник - существо несвободное по своей природе, поскольку он вечно раболепствует перед властями предержащими и его многотерпению нет конца. Это совсем не так.
Вот давно сложилось в России одно крайнее неудобство, которое способно отравить жизнь, - именно у нас закон не писан, то есть законы-то есть, с "Русской правды" Ярослава Мудрого понаписано множество разных законов, но в то же время их как бы нет. Например, с древности, а особенно после того, как мы съобезьянничали модель европейской государственности, никакой русский закон не находился в таком небрежении, как закон о преемственности власти, сиречь первейший закон страны. Петр Великий отошел от обычного права и самолично сочинил закон о престолонаследии, однако как раз вопреки этому закону на трон села его жена. И прежде Петра государством противозаконно управляла матушка-царица Наталья Нарышкина, про которую князь Куракин говорил, что она была "женщина ума смирного, править некапабель", и много позже царем должен был стать младенец Иван YI, но престолом хищнически завладела цесаревна Елизавета, и Николая II полагалось сменить Алексею II, но тут как раз подоспели большевики.
Как же государство хочет, чтобы его граждане, то есть мы, всячески труждающиеся и обремененные, добывающие хлеб в поте лица своего, неукоснительно исполняли законы этого самого государства, если оно ими первое и манкирует, и, например, ни за что не засадит в холодную премьер-министра, который обидел наше казначейство на миллиард! А Иванова-Петрова-Сидорова государство норовит сгноить в тюрьме за беремя дров... Недаром мы искони живем так, словно в нашей стране вовсе нет никаких законов или по крайней мере они писаны не про нас. Эта позиция, конечно, может всякую отравить жизнь, но зато она подразумевает такую внутреннюю свободу, с которой не идут в сравнение никакие свободы, дарованные извне. И правда: средневзятый немец не может не работать, и ему претит воровать в силу родовой заповеди, а наш человек настолько свободен, всецело и безбрежно, что он может работать, может воровать, а может не воровать.