Современники. Портреты и этюды

Такие сатирические маски создавались в нашей литературе не раз: вспомним Козьму Пруткова, созданного Алексеем Толстым и Жемчужниковыми, а также горбуновского генерала Дитятина. У Саши Черного, как и у тех литераторов, подлинная личность писателя подменена такой маской.
Когда мы читаем у него, например: «В зеркало смотрю я, злой и невеселый», или: «Я как филин на обломках», или: «Я живу, как темный вол», или: «У меня голова как из олова», или: «Зачем я, сын культуры, издерганный и хмурый?» — мы понимаем, что эти «я» и «меня» принадлежат не поэту, но созданному им персонажу.
Едва только в стихах Саши Черного возник этот сатирический образ, перед читателями впервые раскрылась вся самобытная сила поэта, и читатели впервые полюбили его. Именно с этого времени началась для него всероссийская слава. Он попал, так сказать, в самый нерв эпохи, и эпоха закричала о себе его голосом. Этот голос был так своеобразен, так не похож ни на чей, что мы сразу узнавали его, стоило нам прочитать любую строку Саши Черного.
В его стихах той невеселой поры так полно отразились тревоги и боли его современников, что, кажется, если бы эти люди умели изливать свои переживания в стихах, они непременно написали бы то же, что написал вместо них Саша Черный.
Главная беда этих людей заключалась, по мнению поэта, в их оторванности от жизни народа. Бесплодная героика народничества ушла в невозвратимое прошлое. Устарелой и развенчанной легендой оказалось интеллигентское хождение в народ — и вот с каким чудовищным цинизмом трактовали «интеллигенты» новейшей формации столь желанное для прежних поколений слияние с народными массами:
 
 
Квартирант и Фекла на диване.
 
О, какой торжественный момент!
 
«Ты — народ, а я — интеллигент,—
 
Говорит он ей среди лобзаний,—
 
Наконец-то здесь, сейчас, вдвоем,
 
Я тебя, а ты меня — поймем…»
 
 
Такой же потрясающей пошлостью, судя по стиховому дневнику Саши Черного, отмечен каждый шаг интеллигента, перерожденного столыпинской реакцией. Вся его жизнь осуществляла собою программу политического ренегатства, индифферентизма и трусости:
 
 
Отбой, отбой,
 
В момент любой
 
Под стол гурьбой.
 
В любой момент
 
Индифферент:
 
Семья, горшки,
 
Дела, грешки,—
 
Само собой —
 
Отбой, отбой, отбой!
 
«Отречемся от старого мира…»
 
И полезем гуськом под кровать.
 
 
_________
 
 
Давайте спать и хныкать
 
И пальцем в небо тыкать…
 
 
Вообще Саша Черный умел мастерски ненавидеть. Вот какими словами он исхлестал, например, престарелых мещанок, съехавшихся на модный курорт:
 
 
Навстречу старухи, мордатые, злобные,
 
Волочат в песке одеянья суконные.
 
Отвратительно старые и отвисло утробные
 
Ползут и ползут, словно оводы сонные.
 
 
Вспоминаю, что Маяковский (позднее, в девятьсот пятнадцатом году) повторял эти стихи наизусть, не оттого ли, что учуял в них свое — свою манеру обличать и ненавидеть. Мне уже случалось говорить в другом месте, как сочувствовал Маяковский стихам Саши Черного. Однажды я спросил у него, кого он больше любит: Полонского, Майкова или Фета. Он засмеялся и сказал: «Сашу Черного». Из его стихов молодой Маяковский чаще всего декламировал — наряду со своими стихами, с такой же интонацией, с тем же издевательским пафосом «Мясо», «Обстановочку», «Колыбельную», «Всероссийское горе» и повесть про Арона Фарфурника — «Любовь не картошка».
Нарисовав тогда же мой портрет, Маяковский написал на нем несколько строк из Саши Черного:
 
 
Спи, мой мальчик, спи, мой чиж…
 
и т. д.
 
 
Теперь портрет в Москве — в музее Маяковского. На портрете отчетливо видна эта надпись.
Судя по воспоминаниям Лили Юрьевны Брик, Маяковский в 1915–1916 годах был буквально одержим стихами Саши Черного и охотно применял их ко всякому житейскому случаю.
«Когда, — вспоминает Л. Ю. Брик, — на его просьбу сделать что-нибудь немедленно, [он] получал ответ: сделаю завтра, он говорил раздраженно:
 
 
Лет через двести? Черта в стуле!
 
Разве я Мафусаил?
 
 
(„Потомки“)
Если в трамвае кто-нибудь толкал его, он сообщал во всеуслышание:
 
 
Кто-то справа осчастливил —
 
Робко сел мне на плечо.
 
 
(„На галерке“)
В разговоре с невеждой об искусстве:
 
 
Эти вазы, милый Филя,
 
Ионического стиля.
 
 
(„Стилисты“)
Или:
 
 
Сей факт с сияющим лицом
 
Вношу как ценный вклад в науку.
 
 
(„Кумысные вирши“)
О чьем-нибудь бойком ответе:
 
 
Но язвительный Сысой
 
Дрыгнул пяткою босой.
 
 
(„Консерватизм“)
…Рассказывая о каком-нибудь происшествии:
 
 
Сбежались. Я тоже сбежался.
 
Кричали. Я тоже кричал.
 
 
(„Культурная работа“)» [128]
«Иногда мы гуляли под „Совершенно веселую песню“ Саши Черного. Эта невеселая „Полька“ пелась на музыку Евреинова. Он [Евреинов] часто исполнял ее в „Привале комедиантов“, сам себе аккомпанируя:
 
 
Левой, правой, кучерявый,
 
Что ты ерзаешь, как черт?
 
Угощение на славу,
 
Музыканты — первый сорт». [129]
 
 
«На неопределенный, но всегда один и тот же мотив (если Маяковскому загораживали свет, когда он рисовал, или просто становились перед самым его носом):
 
 
Мадам, отодвиньтесь немножко,
 
Подвиньте ваш грузный баркас.
 
Вы задом заставили солнце,
 
А солнце прекраснее вас.
 
 
(„Из „шмецких“ воспоминаний“) [130]
Я и сейчас, когда перечитываю стихотворение Саши Черного „Мясо“, слышу громыхающий бас Маяковского, произносящий с суровой гадливостью:
 
 
В лакированных копытах
 
Ржут пажи и роют гравий,
 
Изгибаясь, как лоза, —
 
На раскормленных досыта
 
Содержанок в модной славе,
 
Щуря сальные глаза.»
 
 
В своей биографии Маяковский, говоря об «уроках мастерства», сообщает, что в юности Саша Черный был для него «почитаемым поэтом». [131] В статье «Живопись сегодняшнего дня» он дважды подкрепляет свои мысли стихами из «Сатир» Саши Черного. Насколько я мог заметить, Маяковскому из этих сатир были больше всего по душе те, в которых ненависть к тогдашней действительности выражалась не в декларациях и возгласах, а в бытовых зарисовках, доведенных до гротеска и шаржа. Больше всего привлекала его образность этих стихов.