О том, что видел: Воспоминания. Письма

Но стихотворение это осталось единственным. Больше ничего он новой своей жене не написал. Их совместная жизнь не задалась с самого начала. Через полтора месяца они вернулись из Малеевки в Москву и поселились на квартире у Николая Алексеевича. В этот период совместной их жизни я был у них всего один раз. Николай Алексеевич позвонил мне и очень просил прийти. Я понял, что он чувствует необходимость как-то связать новую жену с прежними знакомыми, и вечером пришел. В квартире все было как при Екатерине Васильевне, ни одна вещь не сдвинулась с места, стало только неряшливее. Печать запустения лежала на этом доме. Новая хозяйка показалась мне удрученной и растерянной. Да она вовсе и не чувствовала себя хозяйкой, — когда пришло время накрывать на стол, выяснилось, что она не знает, где лежат вилки и ложки. Николай Алексеевич тоже был весь вечер напряженным, нервным, неестественным. По-видимому, вся эта демонстрация своей новой жизни была ему крайне тяжела. Я высидел у него необходимое время и поспешил уйти. Через несколько дней его новая подруга уехала от него в свою прежнюю комнату, и больше они не встречались.
И удивление, и обида — все прошло, осталось только горе. Он никого не любил, кроме Катерины Васильевны, и никого больше не мог полюбить. С новой женой он не сжился не потому, что она была чем-нибудь нехороша, а потому, что она была не той единственной, которую он любил. Оставшись один, в тоске и несчастье, он никому не жаловался. Он продолжал так же упорно и систематично работать над переводами, как всегда, он внимательно заботился о детях. Все свои муки он выразил только в стихах, — может быть, самых прекрасных из всех, написанных им за всю жизнь.
Он тосковал по Катерине Васильевне и с самого начала мучительно беспокоился о ней. И эта тоска, и это беспокойство, и сознание, что он не может ей помочь, отразилось уже в самом первом из обращенных к ней стихотворений — «Чертополох». Ему поставили на стол букет чертополоха, и великолепное изображение этих прекрасных и страшных цветов с клинообразными шипами он закончил так:
 
 
Снилась мне высокая темница
 
И решетка черная, как ночь,
 
За решеткой — сказочная птица.
 
Та, которой некому помочь.
 
Но и я живу, как видно, плохо,
 
Ибо я помочь не в силах ей.
 
И встает стена чертополоха
 
Между мной и радостью моей.
 
И простерся шип клинообразный
 
В грудь мою, и уж в последний раз
 
Светит мне печальный и прекрасный
 
Взор ее неугасимых глаз.
 
 
Теперь он уже вовсе не ее одну винил в разрыве. Он считал, что они оба виноваты, — значит, винил и себя:
 
 
Клялась ты — до гроба
 
Быть милой моей.
 
Опомнившись, оба
 
Мы стали умней.
 
 
 
Опомнившись, оба
 
Мы поняли вдруг,
 
Что счастья до гроба
 
Не будет, мой друг.
 
 
 
Колеблется лебедь
 
На пламени вод.
 
Однако к земле ведь
 
И он уплывет.
 
 
 
И вновь одиноко
 
Заблещет вода,
 
И глянет ей в око
 
Ночная звезда.
 
 
Он думал о ней постоянно. Видел ее всюду. Нежное, точное, необычайное изображение того, как она явилась ему во сне, мы находим в его стихотворении «Можжевеловый куст»:
 
 
Я увидел во сне можжевеловый куст,
 
Я услышал вдали металлический хруст,
 
Аметистовых ягод услышал я звон,
 
И во сне, в тишине, мне понравился он.
 
 
 
Я почуял сквозь сон легкий запах смолы.
 
Отогнув невысокие эти стволы,
 
Я заметил во мраке древесных ветвей
 
Чуть живое подобье улыбки твоей.
 
 
 
Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
 
Остывающий лепет изменчивых уст,
 
Легкий лепет, едва отдающий смолой,
 
Проколовший меня смертоносной иглой!
 
 
 
В золотых небесах за окошком моим
 
Облака проплывают одно за другим,
 
Облетевший мой садик безжизнен и пуст…
 
Да простит тебя бог, можжевеловый куст…
 
 
Как отличается нежность и изящная мягкость этих печальных стихов от веселой грубости «Столбцов», с которых он начал свой путь!
Шло время, он продолжал жить один — с взрослым сыном и почти взрослой дочерью, — очень много работал, казался спокойным. Гордая сдержанность никогда не позволяла ему говорить о своем несчастье даже с близкими друзьями. Но в стихах он был откровенен. Уже больше года прошло после разрыва, а он писал:
 
 
Кто мне откликнулся в чаще лесной?
 
Ты ли, которая снова весной
 
Вспомнила наши прошедшие годы,
 
Наши заботы и наши невзгоды,
 
Наши скитанья в далеком краю, —
 
Ты, опалившая душу мою?
 
 
На возвращение жены он не надеялся. Свой разрыв с нею он считал окончательным, бесповоротным. Он не делал никаких попыток вернуть ее. Но острота тоски его и нежность не проходили. Весной 1958 года, за несколько месяцев до смерти, он написал стихотворение «Ласточка», в котором еще раз выразил свое отчаянье:
 
 
Словно ласточка щебечет,
 
Ловко крыльями стрижет,
 
Всем ветрам она перечит,
 
Но и силы бережет.
 
Реет верхом, реет низом,
 
Догоняет комара
 
И в избушке под карнизом
 
Отдыхает до утра.
 
 
 
Удивлен ее повадкой,
 
Устремляюсь я в зенит,
 
И душа моя касаткой
 
В отдаленный край летит.
 
Реет, плачет, словно птица,
 
В заколдованном краю.
 
Слабым клювиком стучится
 
В душу бедную твою.
 
 
 
Но душа твоя угасла,
 
На дверях висит замок.
 
Догорело в лампе масло
 
И не светит фитилек.
 
Горько ласточка рыдает
 
И не знает, как помочь,
 
И с кладбища улетает
 
В заколдованную ночь.
 
 
Он уже хорошо понимал, что с ним случилось несчастье, которого не поправишь. Несчастье смягчило его, открыло в его душе те стороны — доброту, сочувствие к людям, — которые всегда были в ней, но в молодые годы заслонялись насмешливой суровостью. Несчастье смягчило его, но не сломило. Он нес его как сильный и гордый человек. Он очень много работал, он жадно интересовался литературой, жизнью, политикой, историей. Он писал стихи, проникнутые удивительной нежностью к людям, — «Некрасивая девочка», «Старая актриса», «О красоте человеческих лиц», «Старость», «Детство», «Это было давно», «Казбек», «Городок», «Стирка белья». Каждое лето теперь проводил он в Тарусе. Жил он там один, снимая комнату у хозяйки; иногда из Москвы приезжала к нему на недолгое время дочь. Неподалеку от него в Тарусе жил венгерский писатель Антал Гидаш с женой Агнессой Кун — близкие друзья Заболоцкого. Агнесса Кун заботилась о Николае Алексеевиче с материнской добротой, следила, чтобы он был сыт, здоров. Николай Алексеевич очень полюбил Тарусу — архаический русский городок на Оке. Тарусские улочки, сады, березовые рощи, Ока — все это стало жить теперь в его стихах, как прежде жила Грузия.