Ставка на мертвого жокея (сборник рассказов)

-- Ну и где же твое место в этой чудной картине? -- решила уточнить Марта. 
-- Один из тех приглашенных друзей, которые не дают тебе скучать,-вмешался Мунни -- ему эта беседа решительно не нравилась: пусть Берт шутит, а он и в самом деле не против, чтобы Марта вышла замуж за старичка, у которого денег куры не клюют. 
Однажды, когда беседовали о своем будущем, Берт высказался: 
-- Главное -- выявить свой дар и потом использовать его на полную катушку. И наилучший способ сохранить такой дар надолго -- отказ от непереносимой скуки, порождаемой любой работой. Ну, если говорить о твоем даре,-- и широко улыбнулся Марте,-- это твоя красота. Все очень просто: ты заставляешь обратить на нее внимание какого-то мужчину -- и для тебя сняты все ограничения. У меня двойной дар, но в конечном итоге не столь надежный, как твой. У меня есть шарм...-- он еще шире заулыбался, подшучивая над собой,-- но мне, в общем, на это наплевать. Ну, если я достаточно умен, чтобы не заглотнуть ложную наживку,-- смогу долго им пользоваться. Что касается Мунни...-- и с сомнением покачал головой.-- Его дар -- это добродетель. Несчастная душа... Что ему в таком незавидном положении делать? 
Сейчас, сидя на уголочке полотенца и аккуратно отрывая по одной виноградинке, Берт покачивал головой. 
-- Нет,-- возразил он,-- ты ошибаешься. Я не один из приглашенных гостей. Буду рядом с ней на постоянной основе, к примеру, как надсмотрщик на его поместьях. Этакий любопытствующий американец -- повсюду сует свой нос, без особых амбиций, однако ему нравится жить во Франции, на берегу красивой речки. Ходит повсюду в старом твидовом пиджаке; от него слегка несет лошадиным потом и молодым, только что разлитым по бочкам вином; все его любят, включая и хозяйку; он постоянно произносит нелицеприятные комментарии по поводу плачевного состояния мира и играет в триктрак перед камином с женой, когда муж в отъезде. А когда наступает ночь, с последним на этот день стаканом арманьяка поднимается к ней, чтобы развлечь ее на свой нескладный американский манер на древнем ложе предков... 
-- Ах,-- воскликнула Марта,-- какая прелестная идиллия! 
Мунни было как-то не по себе, а как только посмотрел на Марту, стало еще хуже -- из-за того, что она смеется. Все трое часто смеялись после встречи во Флоренции, над многим, затрагивая в разговоре те или иные темы, но Мунни не хотелось, чтобы Марта смеялась вот над этим. Он поднялся. 
-- Пойду немного прогуляюсь вдоль стены. А потом вздремну -- ведь наступил час сиесты. Разбудите меня, когда соберетесь уезжать. 
Прошел ярдов тридцать со свитером под мышкой -- послужит ему подушкой. Когда вытянулся на гладком, нагретом солнцем камне, до него все еще доносились взрывы смеха Марты и Берта -- особого, интимного в этой гулкой, протяжной пустоте. 
Закрывая глаза от слепящего солнечного света, прислушиваясь к далеким раскатам смеха, Мунни вдруг осознал, как ему больно, как тяжело. Эту боль он никак не мог локализовать, у нее странное, любопытное свойство -- постоянно куда-то ускользать. Вот он наконец определил больное место, изловил -- оно в горле,-- но боль тут же ускользнула, правда, совсем не исчезла, а впилась бесформенными, почти неосязаемыми пальцами в его тело где-то еще. Пока он лежал так, а жаркие солнечные лучи тяжело давили на веки, понял, что испытывает не боль, а, скорее, сожаление. 
Глубокое, запутанное, оно состояло из множества элементов: чувства утраты; тревожной тени грядущей разлуки; воспоминаний, уходящих все дальше, и безвозвратно, от его невинной юности. Такой сбивчивой мешанины эмоций он не испытывал никогда в жизни. 
Погруженный в свои печальные мысли, глубоко потрясенный своим анализом, Мунни знал: вот если сейчас вмешается телепатия, Марта прекратит хохотать с Бертом, встанет, прошагает отделяющие их тридцать ярдов вдоль стены, подойдет к тому месту, где он силится задремать, опустится на колени, легонько прикоснется к его руке,-- все мгновенно изменится, тревоги растают... 
Но она не двигается с места, и он слышит, как она громко хохочет над тем, что говорит ей Берт, а что он говорит -- не слышно. 
Вдруг он понял, что собирается сделать. Как только он сядет на пароход и установленные правила сделаются недействительными, напишет Марте и попросит ее выйти за него замуж. И принялся неуклюже, по-топорному мысленно составлять для нее послание: 
"Для тебя это большой сюрприз, так как за все лето я не произнес об этом ни слова. Долго не мог понять, что со мной происходит, к тому же еще во Флоренции между нами достигнуто соглашение ограничиваться впредь чисто дружескими чувствами, и я очень рад, что мы выполнили это обязательство. 
Теперь, на пароходе, я свободен и могу не таясь сказать о своих чувствах к тебе. Я люблю тебя и хочу на тебе жениться. Не знаю, испытываешь ли ты нечто подобное ко мне,-- возможно, наш уговор мешал тебе откровенно высказаться, как, собственно, и мне. Во всяком случае, хочу на это надеяться... 
Я намерен сразу по возвращении домой найти работу и обустроиться; тогда ты ко мне приедешь, познакомишься с моими родителями и все такое прочее..." 
Послание оборвалось на этой фразе -- подумал о своей матери -- сидит за чаем с Мартой и беседует: "Так ты говоришь, твоя мама живет в Филадельфии? А отец... Ах, вот угощайся пирожками! Ты, значит, встретилась с Мунни во Флоренции, когда они с Бертом раскатывали по Европам все лето... Что еще,-лимон, крем?" 
Мунни тряхнул головой,-- ладно, с матерью он разберется, когда понадобится. И снова взялся за воображаемое письмо: "Однажды ты призналась, не знаешь, что с тобой станет, и ожидаешь откровения, чтобы следовать по верному пути. Не исключено, ты только посмеешься надо мной, если я скажу, что я и есть твое откровение и, если ты выйдешь за меня замуж..." 
Недовольно покачал головой. Боже, да будь она безумна влюблена в него -- такой корявой фразы вполне достаточно, чтобы все испортить. 
"Я мало знаю о тебе, о твоих поклонниках,-- вертелось у него в голове.-- Кажется, когда ты была с нами, никем другим не интересовалась, ни о ком не упоминала и, насколько я могу судить, никогда не отдавала никакого предпочтения ни мне, ни Берту..."