Родник жемчужин: Персидско-таджикская классическая поэзия

* * *
Сердце, верящее в то, что красавиц покорит,
Я сравнил бы со стеклом, что взялось разбить гранит.
Но и праведник-аскет, торопящийся в мечеть,
Просто, как зеленый плод, не успел еще созреть.
Ты спросила: «Это кто?» Слух ласкал небрежный ток.
«Дервиш, – кто-то дал ответ. – Просит милостыни он».
О притворство! Но зачем за неверность клясть подруг,
Коль подругам красота изменяет тоже вдруг?
Знаешь ты – зачем заря? Чтоб тавро разлуки мог
У влюбленных выжигать полыхающий восток.
В этом мире все не так. Тошно жить Хосрову в нем.
Оттого играет он с красотою, как с огнем. 
* * *
Когда источаешь улыбкою мед,
Никто у торговцев сластей не берет.
Когда возникаешь на миг предо мной,
В глазах – кипарис, озаренный луной.
Сверкнешь красотой – расступается ночь.
С тобой состязаться и солнцу невмочь.
Бледнеет, но спать не уходит луна.
Должно быть, от ревности ей не до сна.
О прелести локонов я промолчу,
Безумцев запутать в кудрях не хочу.
Нет, я не один восхищаюсь тобой.
Увидев тебя, восхитится любой.
Я – раб твой, и все ж всемогущ и велик.
Владыка и раб у владыки владык.
Ты перлы стихами, Хосров, произнес
И в мир превратил первозданный хаос. 
* * *
Не думай, что влюбленные – Адамовы сыны.
О друг мой, это ангелы, бесплотные, как сны.
Не духи ли воистину Меджнун, Вамик и Вис,
Из горних тайн обители спустившиеся вниз?
О пери, будь источником и впрямь воды живой
Для жаждущих, которые уходят в мир иной!
От твоего видения в бессонной тьме ночей
Бегу, как мышь летучая от солнечных лучей.
Хосров на грани гибели из-за твоей красы.
Наставник – прочь! Что мертвому дыхание Исы? 
* * *
О, верь, тебя не заменю красавицей другою,
Клянусь лежащей пред тобой во прахе головою!
Мою могилу посетишь в ином тысячелетьи
И розу верности найдешь по-прежыему в расцвете.
Тоскою мой развеян прах. Я у нее в неволе,
Но ветру прах моей тоски развеять не позволю.
Поистине глаза того подернуты туманом,
Кто кипарис превознесет, с твоим равняя станом.
Как не страшиться за тебя, коль одержимым взглядом
Тебя пронзают сотни глаз, когда проходишь рядом?
И я нисколько не дивлюсь, что странниками стали
Сердца, сраженные тобой, гонимые печалью.
Отринь Хосрова, если он найти не сможет силы
К тебе явиться, убоясь, что это – шаг в могилу.
* * *
Ты для меня была предвечности зарею.
Явившись в этот мир, пошел я за тобою.
Когда же ты ушла, от слез, подобных граду,
Потоки разлились соперникам преградой.
Узнайте, о друзья! Не воспылает роза
Лишь оттого, что льют глаза влюбленных слезы.
Жестокая, никто, израненный любовью,
На жертвенник любви не пролил столько крови!
Я долго умолял явить к страдальцу жалость,
Когда же ты пришла, как быстро ночь промчалась
И все ж благодарю за дивное мгновенье,
Хоть ты была скупой, наверно, от смущенья.
О вы, что на пирах минувшей ночью пили,
Я не вина вкусил, а влаги Сальсабиля!
Как финики вкусны, спросите у рассвета.
Увы, остались мне шипы от пальмы этой.
Поныне пью вино, о роза, ночи нашей.
Что может быть, Хосров, мудрее винной чаши? 
* * *
Тюрчанка знает, как пытать,
Являя лунный лик опять.
Испепеляет сердце мне.
Ну что ж, я – раб. Сгорю в огне.
Подвыпьет, камнем из ворот
В меня, как в дервиша, швырнет.
Что розе горе соловья?
Кичится, аромат струя.
Кто плачет от любвп, как я,
Бросает честь в поток ручья.
Душа уходит в мир иной – Твои глаза тому виной.
Хосров, тебя увидев, смолк,
Хоть в красноречьи знает толк.
Вынув сердце, в душу ты пришла на царство.
Ты причина боли и ее лекарство
Грудь мою открыто, оказавши милость,
Рассекла и в ней же тайно воцарилась.
Превратила царство в жалкую пустыню
И среди развалин царствуешь поныне.
«Стою оба мира», – гордо ты сказала.
За себя, считаю, запросила мало.
О потоках крови вспоминаешь редко,
Но грустишь, увидев сломанную ветку.
Как враги ислама, ты творишь насилье.
Милость властелина – верный путь к могиле.
От твоей улыбки сладостно застолье.
Что же я рыдаю, что же таю солью?
Сердца нет, остались только боль и горе,
И душа покинет узы тела вскоре.
Красота приносит огорченье старым.
О Хосров, не стоит поддаваться чарам!
Тайно пришла на рассвете, точно сиянье дня,
И заарканила ловко локонами меня.
Дверь распахнула и стала, переступив порог.
Обмер… Когда ж очнулся, глаз отвести не мог.
О твоего явленья благословенный миг!
Передо мной, как в тумане, плыл несравненный лик.
Взор, колдовски пьянящий, точно нарцисса взор,
Томностью глаз газели ранил меня в упор.
Видя, как лик сияет, солнечный свет струя,
Блага земли и неба предал забвенью я.
Мне без него и услады – жалящее острие.
Чашу протянешь с ядом – выпью, ликуя, ее.
Вскрикнул: «Хосрову в ухо вдень, как рабу, кольцо [101] ,
Только бы вечно видеть мог я твое лицо!»