Александр Башлачёв: исследования творчества
«Частушка и рок-н-ролл — я просто слышу, насколько они близки» [41], — говорил А. Башлачёв в интервью Б. Юхананову.
Удивительно сходство судьбы русского рок-н-ролла и народной песни — и то и другое было неугодно властям. Рассказывая о поисках певцов в Великом Устюге (все в той же Вологодской области) в начале XX века, Е. Линева вспоминает о встрече с городовым, который «с самодовольством верного исполнителя приказаний начальства отрапортовал: „Их нигде не найти-с! Как только где покажется слепец, мы его тотчас увольняем-с! Смута от них. Народ скопляется!“» [42]. Как это похоже на «знаменитые» слова чиновника из отдела культуры конца XX века: «У нас в Череповце с рок-музыкой все в порядке — у нас ее больше нет» (из воспоминаний А. Троицкого).
Сегодня «городовые» могут спать спокойно: с народной песней и рок-музыкой у нас окончательно «все в порядке…»
Но обратимся-таки к намеченному темой курсу: евангельские и фольклорные образы в творчестве А. Башлачёва.
Четыре стихотворения 1986 года — «Имя Имен», «Вечный пост», «Тесто», «Пляши в огне», — объединенных пометками А. Башлачёва в цикл, как раз и созданы на метафорическом переосмыслении евангельских и фольклорных образов. Остановлюсь на этом цикле, чтобы идти вглубь, а не снимать сливки со всего творчества поэта.
Есть песни, которые не теряют мощи на немой бумаге, но эти четыре нужно еще и слышать — и слышать подряд (сам автор их подряд для записи так и не спел). Башлачёв эти вещи не поет… тут другое: он воет юродивым пророком в песне «Имя Имен», требует, умоляет, клянет, клянется, заклинает, бросает вызов… в остальных. И всегда на пределе эмоциональных человеческих сил. Погружаясь во время исполнения в бездну своих песен, поэт сжигает себя: человеку не дано сил, чтобы долго нести боль мира и предчувствие его близкого конца. Но нести надо, потому что для того пришел. Его самосожжение не было бы напрасным, если бы он донес открывшуюся ему истину, но люди предпочитали заряжаться драйвом и оставаться глухими. Есть время разбрасывать камни и время собирать камни. Пришла пора собирать.
В песне «Имя Имен» (первое название «Притча») в емких метафорах переплетены две истории: евангельская о рождении Христа и горькая история России. И недаром в более поздних вариантах песня звучит с юродствующими завывающими интонациями [43]: именно юродивые — плоть от плоти народной культуры — с вызовом соединяли евангельское и фольклорное.
Имя ИменВ первом вопле признаешь ли ты, повитуха?Имя Имен…Так чего ж мы, смешав языки, мутим воду в речах?Врем испокон —Вродь за мелким ершом отродясь не ловилось ни брюха,ни духа!Век да не вечер,Хотя Лихом в омут глядит битый век на мечах.Битый век на мечах.Вроде ни зги…Да только с легкой дуги в небе синемопять, и опять, и опять запевает звезда.Бой с головойЗатевает еще один витязь,в упор не признавший своей головы.Выше шаги!Велика ты, Россия, да наступать некуда.Имя ИменИщут сбитые с толку волхвы <…>В песне произошло смелое, на грани вызова, свято-юродствующее соединение в единый миф о России и Боге языческого и сакрального, поэтому возможными стали встреча под одной путеводной звездой волхвов и витязя из русских народных сказок, превращение Девы Марии в девицу Машу в белом пуховом платке рядом с закипевшим на печи самоваром и кашей…
Иносказательно назван и Христос — он Имя Имен, то есть Слово (сакральная новозаветная метафора). В песнях Башлачёва евангельские события, притчи обретают новое имя, новую жизнь — становятся новым мифом [44] на новой Святой земле. Зачем?
Неожиданным, наверное, покажется это сопоставление, но вспоминается «Бесконечная книга» Михаэля Энде: чтобы спасти исчезающую страну Фантазию, нужно дать новое имя ее королеве, и сделать это должен земной мальчик. Так и Башлачёв ищет новые имена, чтобы «спасти», «воскресить» Бога для своего «времени колокольчиков», когда «небо в кольчуге из синего льда», когда «не слышны стоны краденой иконы»… Ведь ветшает, изнашивается не истина, а слова. Они со временем теряют живую энергию и превращаются в штампы — так простые истины превращаются в догмат, а значит умирают: «Ты носишь имя, будто жив, но ты мертв» (Откровение от Иоанна). Люди перестают верить мертвым словам: слова либо уходят, либо облекаются в иронию и цинизм. Чтобы вместе со словами не ушло из человеческой жизни сокровенное, о нем нужно говорить иными словами. Нужно воскресить Слово, нужно найти имя имен. В этом высшее предназначение поэта и в этом одна из святых ролей юродивых: «<…> От стократного повторения вечные истины, на которых покоится обряд, тускнеют, эмоция охлаждается и превращается в обыденность. Зрелище юродства как бы обновляет вечные истины, оживляет страсть. Оно противостоит рутине» [45].
Мы пришли, чтоб разбить эти латы из синего льда.Такое слово рождается в муках (см. песню «Тесто») и с болью, криком, молитвой прорывается к людям.
Очевидно, что библейские образы в поэзии Башлачёва — это не притянутые за уши готовые символы, чтобы «углубить» посредственную мысль, как это нередко бывает, а творимое, рождаемое в муках Слово.
Боль поэта за ту страну, где «Бог умер» (Ф. Ницше), где Его вдова, Россия, обречена на страдания и вечный пост, — в следующей песне:
Засучи мне, Господи, рукава.Подари мне посох на верный путь.Я пойду смотреть, как Твоя вдоваВ кулаке скрутила сухую грудь.В кулаке скрутила сухую грудь,Уронила кружево до зари.Подари мне посох на верный путь!Отнесу ей постные сухари.Отнесу ей черные сухари.Раскрошу да брошу до самых звезд.Гори-гори ясно! Гори…По Руси, по матушке — Вечный пост.Так как Имя Имен стало судьбой России, то в следующей песне цикла «распинают» уже не Христа, а Россию-вдову, ей уготован «вечный пост».
Поэт, любя и страдая, несет ей «постные сухари». Для русского человека сушить сухари — готовиться к тюрьме, есть сухари — нищенствовать, а еще их носят на могилу… Во всех крайних горестях выручают черные сухари. Раскроем метафору — стихи. Горести посылает Бог, а «сухари» (стихи) носит поэт.
Эта песня — отчаянный вызов Богу, безрассудное требование «посмотреть» на страдания Руси-вдовы, потом — на унижения России-сестры. В словах и интонациях песни — мучительное, скрытое обвинение.
Завяжи мой влас песней на ветру,Положи ей властью на имена.Я пойду смотреть, как Твою сеструКроют сваты втемную, в три бревна.Как венчают в сраме, приняв пинком.Синяком суди да ряди в ремни.Но сегодня вечером я тайкомОтнесу ей сердце, летящее с яблони.