На чужом пороге

— Зачем он вам? 
— Его не проведешь. И обмануть никак нельзя... Я очень надеюсь, что он согласится быть с нами заодно. 
Ждать их пришлось долго. Но еще дольше был разговор с Эрнстом Дитцем. Неизвестно, под каким предлогом Краммлих поднял его с постели, но, опустившись на заднее сиденье машины и вдруг почувствовав, что в бок упирается пистолет, многоопытный гауптман понял все сразу. Краммлих кружил на машине по городу, приводя все новые доводы в пользу сотрудничества с разведчицей, и каждый раз ответ был один: «Нет!» Даже цоссенская бумага не подействовала. «Уберите этот подлог», — презрительно оттолкнул он роковой приказ, и Семина поневоле улыбнулась: роли меняются. А Дитц продолжал сыпать отборнейшими проклятиями, угрожал Краммлиху, предостерегал его. 
Семина ни разу не нарушила их диалога, пока не заметила, что Краммлих начинает терять терпение. Тогда она сказала: 
— Хватит, Томас. Везите нас в какое-нибудь глухое место. 
— Здесь есть подходящее. Целый квартал — одни руины. 
— Очень хорошо. 
— Здорово же из тебя вьет веревки эта девка! — злорадно вставил Дитц. — А еще мужчина! Офицер! 
— Я тоже офицер, — резко оборвала его Семина, — и между прочим, выше вас по званию, господин гауптман. 
Машина остановилась. Краммлих повернулся: «Приехали»... Семина подтолкнула Дитца пистолетом в бок. 
— Выходите! 
Дитц не шевелился. 
— Выходите! 
— Пристрелите его здесь, — сказал Краммлих, — Меньше шуму. 
— А где машину отмоем? 
Эрнст Дитц был неплохим психологом, он успел изучить характеры и Краммлиха и Семиной, и, если б обстановка была нормальной и дело не шло о его жизни, он сразу бы понял, что его разыгрывают. Во всяком случае, показной цинизм обоих показался бы ему неправдоподобным. Но каждый судит по себе, да тут было и не до психологических экспериментов. 
— Черт с вами, — сказал он. — Я должен буду подписать какие-то бумаги? 
— Как хорошо, что вам ничего не надо объяснять! — сказала Семина. По ее голосу чувствовалось, что она улыбается. 
Краммлих тоже засмеялся, и это обидело гауптмана. 
— Напрасно хихикаете, Томас! — мрачно заметил он. — Вы допустили глупость и поставили на хромую лошадь. Мы с нею, — он имел в виду Семину, — теперь связаны одной веревочкой. 
— Да, конечно, — сказала Семина. — Прошу, однако, заметить, что оба конца веревочки находятся в моих руках. 
Сказала она это сухо, уже без тени улыбки.