Разбойники

- Ну-ну, - вскричал старый граф, причем его лицо просияло от радости. Ну-ну, посмотрим, на что годится мой погреб... Даниэль! - позвал он одного из слуг. - Даниэль, принеси две бутылки столетнего рейнвейна и хрустальные бокалы. 
Можно себе представить, что друзья почувствовали себя как-то странно при этом имени. Вскоре вошел старый, совсем седой слуга со сгорбленной спиной. Он принес вино и бокалы. Друзья не могли отвести глаз от этого слуги. Гартман взглянул многозначительно на Виллибальда, как будто желая сказать: "Ну, не был ли я прав?" У Виллибальда вырвались слова: "В самом деле, это очень замечательно!" 
Когда после обеда друзья остались одни с графом Францем и весело болтали о том и о сем, граф, вдруг пристально посмотрев сначала на Гартмана, затем на Виллибальда, спросил, что нашли друзья замечательного в появлении старого Даниэля? 
- Вероятно, - продолжал он, заметив, что друзья в смущении молчали, старый верный слуга нашей семьи напомнил вам какое-нибудь замечательное событие вашей жизни, и если это событие не секрет, то я был бы очень вам обязан, если бы вы со свойственным вам обоим талантом живо и толково рассказывать поделились со мной этим событием. Я очень прошу вас об этом. 
Гартман сказал, что появление Даниэля не вызвало никаких воспоминаний, относящихся до их жизни, но напомнило им один смешной случай, но совершенно ничтожный и пустой, так что о нем не стоит рассказывать. 
Но так как граф настаивал и продолжал просить друзей открыть ему причину их внезапного изумления, то Виллибальд сказал: 
- Неужели для вас может иметь такое значение мимолетная мысль незнакомого вам человека, с которым вас свел только случай? Но раз вы хотите знать, о чем вы подумали, когда вошел старый Даниэль, будь по-вашему! Но скажите мне сначала, если бы вам случилось принять участие в каком-нибудь драматическом представлении, не были ли бы вы огорчены, если бы на вашу долю выпало изображать какого-нибудь злодея? 
- Если, - ответил граф, - роль интересна и дает возможность выказать свой талант, как обыкновенно бывает в ролях злодеев, мне было бы не на что жаловаться. 
- Ну так вот, - продолжал Виллибальд, - мой друг Гартман говорил вчера в шутку, что в вашем старом чудном замке собрались все главные действующие лица "Разбойников" Шиллера, за исключением Германа и старого Даниэля, и как раз за обедом оказалось, что в замке есть старый слуга Даниэль... 
Виллибальд на этих словах запнулся, так как заметил, что лицо графа страшно побледнело, и он зашатался, так что едва мог сидеть на месте. 
- Простите меня, - сказал он трясущимися губами, - простите меня; у меня кружится голова. Я себя совсем не хорошо чувствую. 
И, поднявшись через силу, граф вышел из комнаты. 
- Что же это такое? Что здесь творится? - сказал Гартман. 
- Гм, - возразил Виллибальд, - что за наваждение? Какая-то дьявольщина. Ты, пожалуй, был прав, когда высказал мне, что тут что-то очень неладно. Или на совести графа Франца действительно лежит какое-нибудь пятно, или мысль о несчастной судьбе Амалии из "Разбойников", о которых я так некстати упомянул, смертельно поразила его в сердце. Я должен был молчать; но кто же мог это знать? 
- Только в этом случае, - прервал Гартман своего друга, - граф и мог огорчиться, увидев себя в роли этого негодяя, и потому тебе совсем не нужно было говорить ему правду; следовало придумать какую-нибудь другую причину своего удивления. Я не чувствую поэтому никакого желания проникать глубже в окружающую нас тайну, и так как моя рана уже почти зажила, я думаю, что всего благоразумнее просить старого графа завтра же отправить нас на ближайшую почтовую станцию. 
Виллибальд, напротив того, думал, что полезнее провести здесь еще два дня, чтобы Гартман поправился окончательно и возврат его болезни уже не мог прервать их путешествие во второй раз. 
Друзья вошли в парк. Приблизясь к удаленному павильону, они услыхали внутри его гневный мужской голос и жалобную женскую речь. Им показалось, что они узнали голос молодого графа, и когда они подошли к самой двери, они услышали совершенно отчетливо следующие слова: 
- Безумная! Я знаю, ты меня ненавидишь за то, что я молюсь на тебя, за то, что все мое существо живет и дышит только тобою! Но у тебя в сердце живет он, проклятый, приносящий нам позор за позором. Беги же, безумное дитя! Беги, ищи его, - божество твоей любви. Он ждет тебя в своем разбойничьем логовище или в мрачной темнице!.. Но нет, нет, назло этому дьяволу я не выпущу тебя из своих рук! 
- Злодей!.. Ко мне! На помощь! - прозвучал глухо женский голос. 
Виллибальд, не колеблясь, бросился к двери. Графиня Амалия вырвалась из рук молодого графа и убежала с быстротой испуганной лани. 
- Да! - вскричал граф ужасным голосом, увидев друзей и дико сверкая глазами. - Да! Вы пришли вовремя! Я - Франц, я хочу, я должен им быть, я... 
Но внезапно голос его прервался и, пробормотав едва внятно слова: "На помощь!", он упал. 
Сколь ни двусмысленно казалось друзьям все поведение графа, сколь ни были они убеждены, что граф по своим поступкам должен походить на шиллеровского злодея, они почувствовали, что их долг прийти к нему на помощь. Они приподняли графа, посадили его в кресло, и Гартман смочил его виски крепким спиртом, который он всегда носил при себе. 
С трудом очнулся граф и сказал, пожимая руки обоим друзьям, Виллибальду и Гартману, тоном, свидетельствовавшим о глубоком раздирающим его сердце горе: 
- Вы правы; трагедия, почти столь же ужасная, как та, которую вы мне назвали, разыгрывается в моем доме и, пожалуй, близка к развязке. Да, я Франц, которого ненавидит Амалия. Но, клянусь небом, и всеми святыми, я не тот негодяй, какого вызвал поэт для своей трагедии из недр самого ада. Я только несчастный, преследуемый судьбою, осужденный на мучительную смерть и носящий свою судьбу в собственной груди. Но пока оставьте меня и ждите в своей комнате, я к вам приду. 
Когда друзья вернулись в свою комнату, то действительно вскоре вслед за ними вошел и граф Франц. Он, казалось, совсем успокоился, и рассказал друзьям тихим, спокойным голосом следующее: