Житейские воззрения кота Мурра. Повести и рассказы

— Смотрите, смотрите! — воскликнул отец Гиларий, потащив Крейслера к окну.
Крейслер взглянул и увидел в покоях аббата какого-то монаха, с которым святой отец о чем-то говорил, и при этом лицо его заливал густой румянец. Наконец аббат стал на колени перед монахом, и тот благословил его.
— Разве я не был прав, — шепнул Гиларий, — когда говорил вам, что в этом приезжем монахе, который вдруг как снег на голову свалился в наше аббатство, есть что-то странное, особенное?
— Да, — ответил Крейслер, — с этим Киприаном что-то связано, и меня не удивит, если в самом скором времени тут обнаружатся кое-какие дела.
Отец Гиларий поспешил к братьям, дабы вместе со всей торжественной процессией — впереди крест, а по бокам послушники с зажженными свечами и хоругвями — отправиться в церковь.
Когда аббат с приезжим монахом проходил мимо Крейслера, тот с первого взгляда узнал в Киприане юношу, которого художник изобразил воскрешенным к жизни святой девой. Внезапно его осенила еще одна догадка. Он ринулся наверх в свою комнату, вытащил маленький портрет, подаренный ему Абрагамом, — да, он не ошибся! Это был тот самый юноша, только помоложе, посвежее и в офицерском мундире. Когда же…
  
Раздел четвертый
 
Благодетельные последствия высшей культуры
 
Зрелые месяцы мужчины
 
(М. пр.)…Трогательная речь Гинцмана, поминки, прекрасная Мина, вновь сыскавшаяся Мисмис, танец — все это возбудило единоборство противоречивейших чувствований в моей груди, так что я, как принято говорить в обыденной жизни, был просто вне себя и в безнадежной душевном смятении желал очутиться в погребе, в могиле, подобно моему другу Муцию.
Итак, я достиг предела, и, право, я не знаю, что было бы со мною, не живи во мне истинный, высокий поэтический дух, одаривший меня в изобилии стихами, которые я не преминул записать. Божественность поэзии открывается преимущественно в том, что сложение стихов, — хоть рифма подчас и стоит немало поту, — приносит дивную душевную отраду, превозмогающую всякое земное страдание, и даже, как говорят, голод и зубную боль. К примеру, когда смерть похищает у нас мать или жену, должно, как и полагается, обезуметь от скорби; однако мысль о божественной погребальной песне, зачатой нами во глубине души, подарит нам немалое утешенье, и мы оного изберем супругу единственно лишь для того, чтобы не лишиться надежды на новое трагическое вдохновение подобного рода.
Вот строки, живописующие с истинно поэтической силою мое состояние и переход от страдания к радости:
Кто бродит там, во тьме подвала,
Где так пустынна тишина?
Кто шепчет мне «приди» устало,
Чья в мире жалоба слышна?
Холодный погреб сырость точит,
Здесь погребен мой верный друг,
Моей поддержки в смерти хочет
Его бездомный скорбный дух.
 
 
Но нет, не тень, не призрак друга
 
Стенаньем наполняет тьму.
 
Рыдает верная супруга
 
По избранному своему.
 
И, прежней страстью околдован,
 
Ринальдо рвется к ней назад.
 
Но как! Я вижу когти снова
 
И ревностью взбешенный взгляд.
 
 
 
Она, жена! Куда мне деться?
 
Волненье, боль… Но, боже мой,
 
Как первый снег, как утро детства,
 
Сама невинность предо мной.
 
Она идет! Светлеют дали,
 
И я робею, хоть не трус,
 
И пахнет свежестью в подвале.
 
В груди легко, на сердце — груз.
 
 
 
Потерян друг, она явилась.
 
Блаженство, горечь, страх, мечты…
 
Супруга! Дочь! Опасность! Милость!
 
О сердце, как не лопнешь ты?
 
Дурманят нас волненьем ложным
 
И танцев вихрь, и шепот тризн,
 
Им верить нужно осторожно,
 
Неверный шаг — и рухнет жизнь.
 
 
 
С дороги прочь! Я вас не вижу,
 
Кокетка дочь, злодейка мать!
 
Любовь иль злоба вами движут, —
 
Самим вам, кошки, не понять.
 
Лгут ваши песни, взгляды, мины,
 
Фальшивый род невест и жен.
 
Уйди, Мисмис, с дороги, Мина!
 
Бегу — и Муций отомщен.
 
 
 
О друг мой, каждое жаркое
 
Тебя напоминает мне,
 
И, рыбий хвост грызя с тоскою,
 
Я тихо плачу в тишине.
 
Умнейший кот, красавец гордый,
 
Тебя я мысленно ищу.
 
О, подлые собачьи морды,
 
Я вам за друга отомщу.
 
 
 
Боль навалилась тяжким грузом,
 
Мне плохо, мыслей спутан ход…
 
Хвала и благодарность музам
 
За вдохновения приход.
 
Оно сошло, и вот мгновенно
 
Мне легче. Пища не претит.
 
Во мне спасен едок отменный, —
 
Стихи рождают аппетит.
 
 
 
Огонь искусства. Свет небесный,
 
Отрада горестного дня!
 
О, легкость гениальной песни,
 
До смерти не покинь меня!
 
«Ах, Мурр», — мне дамы шепчут страстно,
 
«Наш Мурр? — мне юноши кричат, —
 
Поэт, твои стихи прекрасны,
 
Источник неги и услад».
 
 
Нет, действие самого процесса стихосложения оказалось столь благодатным, что я не мог удовольствоваться одним этим стихотворением и сочинил их несколько, одно за другим, причем с такой же легкостью и так же удачно. Лучшие из них я сообщил бы здесь же благосклонному читателю, если б не намеревался приложить к ним многие приготовленные в часы досуга остроты и экспромты, при одной мысли о которых я едва не лопаюсь со смеху. Все это я предполагаю выпустить в свет под общим заглавием «Плоды досуга и вдохновенья». К немалой моей чести, я должен сказать, что даже в юношеские годы, когда буря страстей еще не отбушевала, мой ясный разум и тонкое чувство меры одерживали верх над чрезмерным опьянением чувств. Как раз благодаря этому мне удалось окончательно подавить внезапно вспыхнувшую любовь к прекрасной Мине. Здраво рассудив, я признал эту страсть при моем положении несколько безрассудной; к тому ж я проведал, что Мина, невзирая на обманчивую детски скромную внешность, была дерзким, своенравным существом и при всяком удобном случае заезжала всей когтистой пятерней в глаза скромнейшим котам-юношам. Но, дабы избавиться от повторных приступов страсти, я заботливо избегал встреч с Миной, а так как необоснованные притязания Мисмис и ее странное, возбужденное поведение ужасали меня еще более, то я уединился в комнате, чтобы не встречать ни ту, ни другую, и не посещал ни погреба, ни чердака, ни крыши. Казалось, мой хозяин благосклонно взирал на мое уединение; он позволял мне сидеть на кресле у него за спиной, когда занимался науками за письменным столом, и я, вытянув шею, заглядывал из-под его руки в книгу, которую он читал. Так мы, то есть я и мой хозяин, проштудировали много отличнейших книг, как, например: Арпе {147} «De prodigiosis naturae et artis operibus, Talismanes et Amuleta dictis» [159] Беккеров «Заколдованный мир» {148}, «О достопамятных вещах» Франческо Петрарки {149} и т. п. Это чтение меня рассеяло необыкновенно и побудило мой дух к новому взлету.