Ванна Архимеда

1932
  
Муха
 
 
 
Я муху безумно любил!
 
Давно это было, друзья,
 
Когда еще молод я был,
 
Когда еще молод был я.
 
 
 
Бывало, возьмешь микроскоп,
 
На муху направишь его —
 
На щечки, на глазки, на лоб,
 
Потом на себя самого.
 
 
 
И видишь, что я и она,
 
Что мы дополняем друг друга,
 
Что тоже в меня влюблена
 
Моя дорогая подруга.
 
 
 
Кружилась она надо мной,
 
Стучала и билась в стекло,
 
Я с ней целовался порой,
 
И время для нас незаметно текло.
 
 
 
Но годы прошли, и ко мне
 
Болезни сошлися толпой —
 
В коленках, ушах и спине
 
Стреляют одна за другой.
 
 
 
И я уже больше не тот.
 
И нет моей мухи давно.
 
Она не жужжит, не поет,
 
Она не стучится в окно.
 
 
 
Забытые чувства теснятся в груди,
 
И сердце мне гложет змея,
 
И нет ничего впереди…
 
О муха! О птичка моя!
 
 
(1934)
  
О нулях
 
 
 
Приятен вид тетради клетчатой:
 
В ней нуль могучий помещен,
 
А рядом нолик искалеченный
 
Стоит, как маленький лимон.
 
 
 
О вы, нули мои и нолики,
 
Я вас любил, я вас люблю!
 
Скорей лечитесь, меланхолики,
 
Прикосновением к нулю!
 
 
 
Нули — целебные кружочки,
 
Они врачи и фельдшера,
 
Без них больной кричит от почки,
 
А с ними он кричит «ура».
 
 
 
Когда умру, то не кладите,
 
Не покупайте мне венок,
 
А лучше нолик положите
 
На мой печальный бугорок.
 
 
1934?
  
Чарльз Дарвин
 
 
 
Чарльз Дарвин, известный ученый,
 
Однажды синичку поймал.
 
Ее красотой увлеченный,
 
Он зорко за ней наблюдал.
 
 
 
Он видел головку змеиную
 
И рыбий раздвоенный хвост,
 
В движениях — что-то мышиное
 
И в лапках — подобие звезд.
 
 
 
«Однако, — подумал Чарльз Дарвин, —
 
Однако синичка сложна.
 
С ней рядом я просто бездарен,
 
Пичужка, а как сложена!
 
 
 
Зачем же меня обделила
 
Природа своим пирогом?
 
Зачем безобразные щеки всучила,
 
И пошлые пятки, и грудь колесом?»
 
 
 
…Тут горько заплакал старик омраченный.
 
Он даже стреляться хотел!..
 
Был Дарвин известный ученый,
 
Но он красоты не имел.
 
 
1933
  
Перемена фамилии
 
 
 
Пойду я в контору «Известий»,
 
Внесу восемнадцать рублей
 
И там навсегда распрощаюсь
 
С фамилией прежней моей.
 
 
 
Козловым я был Александром,
 
А больше им быть не хочу!
 
Зовите Орловым Никандром,
 
За это я деньги плачу.
 
 
 
Быть может, с фамилией новой
 
Судьба моя станет иной
 
И жизнь потечет по-иному,
 
Когда я вернуся домой.
 
 
 
Собака при виде меня не залает,
 
А только замашет хвостом,
 
И в жакте меня обласкает
 
Сердитый подлец управдом…
 
 
 
Свершилось! Уже не Козлов я!
 
Меня называть Александром нельзя.
 
Меня поздравляют, желают здоровья
 
Родные мои и друзья.
 
 
 
Но что это значит? Откуда
 
На мне этот синий пиджак?
 
Зачем на подносе чужая посуда?
 
В бутылке зачем вместо водки коньяк?
 
 
 
Я в зеркало глянул стенное,
 
И в нем отразилось чужое лицо.
 
Я видел лицо негодяя,
 
Волос напомаженный ряд,
 
Печальные тусклые очи,
 
Холодный уверенный взгляд.
 
 
 
Тогда я ощупал себя, свои руки,
 
Я зубы свои сосчитал,
 
Потрогал суконные брюки —
 
И сам я себя не узнал.
 
 
 
Я крикнуть хотел — и не крикнул.
 
Заплакать хотел — и не смог.
 
Привыкну, — сказал я, — привыкну.
 
Однако привыкнуть не мог.
 
 
 
Меня окружали привычные вещи,
 
И все их значения были зловещи.
 
Тоска мое сердце сжимала,
 
И мне же моя же нога угрожала.
 
 
 
Я шутки шутил! Оказалось,
 
Нельзя было этим шутить.
 
Сознанье мое разрывалось,
 
И мне не хотелося жить.
 
 
 
Я черного яду купил в магазине,
 
В карман положил пузырек.
 
Я вышел оттуда шатаясь,
 
Ко лбу прижимая платок.
 
 
 
С последним коротким сигналом
 
Пробьет мой двенадцатый час.
 
Орлова не стало. Козлова не стало.
 
Друзья, помолитесь за нас!
 
 
(1934)
  
Смерть героя
 
 
 
Шумит земляника над мертвым жуком,
 
В траве его лапки раскинуты.
 
Он думал о том, и он думал о сем, —
 
Теперь из него размышления вынуты.
 
 
 
И вот он коробкой пустою лежит,
 
Раздавлен копытом коня,
 
И хрящик сознания в нем не дрожит,
 
И нету в нем больше огня.
 
 
 
Он умер, и он позабыт, незаметный герой,
 
Друзья его заняты сами собой.
 
 
 
От страшной жары изнывая, паук
 
На нитке отдельной висит.
 
Гремит погремушками лук,
 
И бабочка в клюкве сидит.
 
 
 
Не в силах от счастья лететь,
 
Лепечет, лепечет она,
 
Ей хочется плакать, ей хочется петь,
 
Она вожделенья полна.
 
 
 
Вот ягода падает вниз,
 
И капля стучит в тишине,
 
И тля муравьиная бегает близ,
 
И мухи бормочут во сне.
 
 
 
А там, где шумит земляника,
 
Где свищет укроп-молодец,
 
Не слышно ни пенья, ни крика
 
Лежит равнодушный мертвец.