Скерцо с тиранозавром

Внезапно мои мысли приняли неожиданный оборот.
— Черт бы побрал этого идиота! — выпалил я. — Что он вообще делал за пределами периметра? Старик пожал плечами.
— Любопытство. Все ученые любопытны. Он что-то увидел и пошел посмотреть… Оставь, малыш. Что сделано, то сделано. Я поглядел на памятную записку самому себе.
— Мы выясним.
Он положил подле моей записки вторую.
— Я взял на себя смелость написать это для тебя. Думал избавить тебя от боли ее составлять.
Я пробежал текст глазами. Это была та самая бумага, которую я получил вчера. «Хоукингс подвергся нападению и был убит Сатаной вскоре после полуночи по местному времени, — процитировал я. — Примите меры предосторожности, чтобы предотвратить распространение слухов».
Меня захлестнуло отвращение.
— Вот потому-то я и собираюсь взорвать всю эту дрянную систему. Ты думаешь, я хочу стать человеком, который способен отправить на смерть собственного сына? Ты думаешь, я хочу стать тобой?
Это его задело. Долгое время Старик стоял передо мной молча.
— Послушай, — наконец сказал он. — Помнишь тот день в музее Пибоди?
— Сам знаешь, что помню.
— Я стоял тогда перед той фреской и всем своим сердцем — всем твоим сердцем — желал увидеть настоящего, живого динозавра. Но и тогда, даже восьмилетним мальчиком, я знал: такого не случится. Есть вещи, которые просто не могут произойти.
Я молчал.
— Господь вручает тебе чудо, — сказал он. — Не отказывайся от него.
Потом он ушел.
А я остался.
Дело было за мной. Два возможных будущих лежали бок о бок на моем столе, и я мог выбрать любое из них. Вселенная по природе своей нестабильна в каждом мгновении. Если бы не были возможны парадоксы, никто не стал бы тратить силы на то, чтобы предотвратить их. Старик доверил мне взвесить все существенные факторы, принять верное решение и жить с его последствиями.
Это было самое жестокое, что он когда-либо проделывал со мной.
Мысль о жестокости напомнила мне о глазах Старика. Глаза — настолько глубокие, что в них можно утонуть. Глаза — настолько темные, что нельзя сказать, сколько трупов погребено в них. И после стольких лет работы с ним я все еще не могу сказать: это глаза святого или самого черного человека на свете.
Передо мной — две памятные записки. Я потянулся за одной, помедлил, убрал руку. Внезапно выбор перестал казаться мне столь уж простым.
Ночь была противоестественно тиха. Словно бы все в мире затаило дыхание в ожидании моего решения.
Я потянулся за памятными записками.
Я выбрал одну.