Лучшая зарубежная научная фантастика

Джэнис хлопает в ладоши:
— Так, всем внимание. Вы получили бонус. Теперь возвращайтесь к работе.
Раздается дружный стон. Синди убирает с экрана картину биржевого благополучия и снова переключает все внимание на работу: надо генерировать больше контента, чтобы осветить водоворот, чтобы в отделе стояло зеленое сияние от репортажей «Майлстоуна». Сгодится все — от обзора нового «Мицубиси Роуд Круизера» до советов, как выбрать индейку на День Благодарения. Мы работаем, а над нами пульсирует история Мэкли. Он запускает всякие добавочные сюжеты, обновления, интерактивные возможности, подталкивая аудиторию присосаться к нам еще раз.
Марти весь день проведет в разговорах с мастодонтом, созданным его собственными руками. Поощряя пользователей кликнуть по новости хотя бы еще разок. Снова и снова. Давая им шанс проголосовать, обсудить, какое бы наказание они выбрали для ДиПи, спросить себя, можно ли действительно влюбиться в четырнадцатилетнюю. Этот материал проживет долго, и автор будут растить его словно гордый отец, кормя и воспитывая, помогая найти свой путь в жестоком мире водоворота.
Моя крохотная искорка контента исчезла. Похоже, даже правительственные биологи озаботились судьбой ДиПи.
Когда мой отец не делал глупых ставок на революцию, то преподавал агрономию в Национальном университете Лаоса. Скорее всего, наши жизни сложились бы иначе, если бы он стал фермером на рисовой плантации где-нибудь в сельской местности, а не постоянно находился в окружении интеллектуалов и идей. Но такова его карма — удел исследователя и учителя, а потому, увеличивая производство лаосского риса на 30 %, он еще забивал себе голову фантазиями игроков: Торо, Ганди, Мартина Лютера Кинга, Сахарова, Манделы, Онг Сунг Кия. А они все были подлинными игроками. Отец говорил, что если белых южноафриканцев заставили устыдиться, то и монарх-самозванец сможет стать на путь истинный. Заявлял, что Торо вполне мог родиться в Лаосе, ведь философ всегда так вежливо протестовал.
По описаниям отца Торо казался лесным монахом, ушедшим в джунгли в поисках просвещения. Жить среди баньянов и плющей Массачусетса и медитировать о природе страдания. Отец верил, что в нем есть частичка этого человека, часто говорил о мистере Генри Дэвиде, и в моем воображении давно умерший фаранг стал таким же великим, как и мой родитель.
Когда под покровом темноты к нам приходили друзья отца — уже после переворота, контрпереворота и поддержанного китайскими войсками мятежа Кхамсинга — они часто говорили о мистере Генри Дэвиде. Папа сидел с друзьями и студентами, пил черный лаосский кофе, курил сигареты, а потом писал аккуратно составленные антиправительственные обвинения, которые его ученики копировали, оставляли в общественных местах, разбрасывали по улицам и ночью клеили на стены.
В своих партизанских воззваниях отец спрашивал, куда подевались его друзья, почему их семьи одни, почему китайские солдаты били по голове монахов, сидящих на голодной демонстрации вокруг дворца. Когда же он напивался, а крохотные ставки не удовлетворяли жаждущую риска натуру, то иногда слал статьи в газеты.
Ни одну из них не опубликовали, но папа был одержим каким-то духом, который заставлял его думать, что в печати изменят мнение. Что его статус реформатора сельского хозяйства Лаоса каким-то образом подвигнет редакторов совершить самоубийство и напечатать эти жалобы.
Все кончилось тем, что мать подавала кофе капитану тайной полиции, пока двое его подручных ожидали за дверью. Офицер оказался крайне вежливым: предложил отцу сигарету «555» — эта марка уже стала редкой и контрабандной — даже зажег одну для него. Потом освободил место, аккуратно отодвинув в сторону чашки и блюдца, и положил листовку на кофейный столик. Она выглядела помятой и рваной, заляпанной грязью. Множество обвинений против Кхамсинга. Ее сочинил отец. Тут сомнений ни у кого не было.
Папа и полицейский сидели, курили и молча разглядывали бумагу.
Наконец, офицер спросил:
— Вы остановитесь?
Отец затянулся, медленно выпустил дым, изучая листовку. Капитан продолжил:
— Мы все уважаем вас за то, что вы сделали для королевства Лаос. У меня самого семья, которая умела бы от голода, если бы не ваша работа в деревнях. — Он наклонился вперед. — Если вы пообещаете больше не писать листовки и жалобы, все можно забыть. Все.
Папа ничего не ответил. Только докурил, раздавил окурок в пепельнице:
— Будет трудновато дать такое обещание.
Капитан удивился:
— У вас есть друзья, которые замолвили за вас слово. Возможно, вы передумаете. Для их блага.
Отец еле заметно пожал плечами. Офицер разгладил листовку еще тщательнее. Прочитал ее.
— Эти воззвания ничего не делают. Династия Кхамсинга не рухнет из-за нескольких жалоб. Большинство листков срывают, даже не прочитав. Ничего не происходит. Ваши усилия бесполезны. — Он почти умолял, оглянулся и увидел меня, смотрящего на дверь. — Прекратите. Ради семьи, если не ради друзей.
Мне бы так хотелось сказать, что отец сказал ему нечто великое. Что-то достойное борца с тиранией. Воззвал к своим идолам. Онг Сунг Кию или Сахарову, или мистеру Генри Дэвиду с его склонностью к мирному протесту. Но он ничего не ответил. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел на порванную листовку. Теперь мне кажется, он испугался тогда. До появления капитана слова всегда приходили к нему легко. Вместо этого он просто повторил:
— Это будет нелегко.
Офицер ждал. Когда стало ясно, что отцу нечего сказать, он поставил кофейную чашку и дал знак своим людям войти. Все были очень вежливыми. Кажется, полицейский даже извинился перед матерью, когда папу вывели на улицу.
У нас уже третий день царит изобилие Дабла ДиПи, ярко светит зеленое солнце, купая людей в успокаивающем сиянии достатка. Я корплю над новым репортажем, включив наушники «Фронтал Лоуб» и отключившись от всего, кроме своей темы. Всегда немного трудно писать на не своем языке, но любимая певица и соотечественница Кулаап шепчет мне на ухо, что «Любовь — это птица», и работа спорится. Когда я слушаю звуки родной речи, то даже вновь чувствую себя дома.
Кто-то хлопает меня по плечу. Вытаскиваю наушники и оглядываюсь. Рядом стоит Джэнис.
— Онг, мне надо с тобой поговорить. — Она делает знак следовать за ней.
В своем кабинете главный редактор закрывает дверь и подходит к столу:
— Присаживайся, Онг. — Берет наладонник, просматривает данные. — Как у тебя дела?
— Очень хорошо. Спасибо. — Я не уверен, может, Джэнис ждет от меня иного ответа, но, по всей видимости, босс скажет, чего хочет. Американцы не оставляют слишком много на откуп догадкам.
— Над чем ты сейчас работаешь?
Я улыбаюсь. Мне нравится эта история, напоминает об отце. С успокаивающим голосом Кулаап в ушах я уже практически закончил поиски. Василек, цветок, ставший таким знаменитым из-за дневников мистера Генри Дэвида Торо, расцвел слишком рано для опыления. Пчелы, похоже, его просто не нашли. Ученые, у которых я взял интервью, винят глобальное потепление, и теперь растение на грани вымирания. Я уже поговорил с биологами и местными натуралистами, а теперь хотел бы отправиться в паломничество на Уолденский пруд, ведь василек легко может скоро оказаться в пробирке федеральной резервной лаборатории с ее техниками в чистых халатах и пылесосами криминалистов.
Когда я закончил рассказывать о новой статье, Джэнис взглянула на меня, как на сумасшедшего. Она явно считала меня безумцем, это было написано у нее на лице. Ну, еще она мне это сказала:
— Да ты вконец спятил!
Американцы — люди очень прямые. Трудно сохранить лицо, когда на тебя кричат. Иногда мне кажется, что я привык к этой стране. Все-таки пять лет прошло, с тех пор как я прибыл из Таиланда по стипендии, но в моменты, вроде этого, могу только улыбаться и стараться не кривиться, когда они теряют лицо, кричат и орут. Отцу как-то один чиновник швырнул в лицо ботинок, но он и тогда не показал гнева. А вот Джэнис — американка, и сейчас она очень зла.