Старая музыка и рабыни
– Надеюсь оказаться на это способным.
– Для вас имеет значение, посчитают ли вас сторонником одной из противоборствующих фракций, или же вы предпочли бы остаться нейтральным?
– Любое действие может поставить мою нейтральность под сомнение.
– То, что мятежники похитили вас из посольства, навряд ли свидетельствует о вашем к ним сочувствии.
– Вроде бы нет.
– Скорее об обратном?
– Можно посчитать и так.
– Можно. Если вам того захочется.
– Мои хотения ровно ничего не весят, министр.
– Весят, и очень даже много. Хотя что это я? Вы были нездоровы, а я вас утомляю. Не продолжить ли нам беседу завтра, а? Если вы того пожелаете.
– Конечно же, министр, – сказал Эсдан с вежливостью на грани покорности – тем тоном, что, как он знал, нравился подобным людям, более привычным к холуйству рабов, нежели к обществу равных себе. Не склонный путать гордость и грубость, Эсдан, как и большинство его соотечественников, предпочитал оставаться вежливым при любых обстоятельствах, это дозволяющих, и очень не любил обстоятельств, не дозволяющих этого. Обыкновенное лицемерие его не тревожило. Он и сам был на него способен. Если люди Райайе пытали его, а Райайе делает вид, что ничего об этом не знает, Эсдан ничего не добьется, настаивая на этом факте.
И все же он был рад, что ему не пришлось говорить о пытках, и понадеялся о них не думать. Зато сейчас о них думало его тело, припоминая их со всей точностью каждым суставом, каждым мускулом. А уж потом он сам будет думать о них до конца своих дней. Ему думалось, что он понимал, что такое беспомощность. Теперь же он знал, что – нет, не понимал.
Когда пришла перепуганная женщина, Эсдан попросил ее послать за ветеринаром.
– Мне нужно наложить лубок на ногу, – сказал он.
– Он слагает кости невольников, имущества, хозяин, – съежившись, прошептала женщина. Здешнее имущество разговаривало на архаичном диалекте, который и понять-то иногда было трудновато.
– Ему можно входить в дом?
Она покачала головой.
– А кто-нибудь тут может этим заняться?
– Я попрошу, хозяин, – шепнула она.
Вечером пришла старая невольница. У нее было морщинистое, загорелое суровое лицо без малейших, в отличие от другой женщины, признаков угодливости. Завидев Эсдана, она прошептала: «Владетельный господин». Но почтительный поклон она исполнила кое-как и распухшую ногу Эсдана обследовала с истинно докторским бесстрастием.
– Если вы дозволите мне наложить повязку, хозяин, это исцелится.
– Что сломано?
– Вот эти пальцы. Здесь. Возможно, еще косточка вот тут. Многажды много косточек в ступне.
– Пожалуйста, сделай мне перевязку.
Она и сделала перевязку, все обматывая и обматывая его стопу полосами ткани, пока та не оказалась обездвиженной под естественным углом.
– Возжелав ходить, опирайтесь на палку, господин, – сказала она. – И ступайте по земле только пяткой.
Эсдан спросил, как ее зовут.
– Гана, – ответила она. Называя свое имя, она коротко взглянула на него в упор – немыслимая дерзость для рабыни. Вероятно, ей хотелось хорошенько взглянуть на его чуждые глаза, обнаружив, что тело у него хоть и странного цвета, но вполне обыкновенное, с косточками в ступне и всем таким прочим.
Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru