Пан Пратхавец, рыцарь на белом коне

- О свободе? - блаженно прищурился он и подвигал всеми свободными лапами. - Мы все говорим о свободе. 
- Между прочим, свобода питания есть одно из проявлений свободы личности, - сказал Мешкопес, с удовольствием принюхиваясь к этой замечательной фразе. А Кенгуру добавил по этому поводу: 
- Только не нужно злоупотреблять. Если дать себе в этом свободу, не возьмешь и самой пустячной дистанции. 
- Кстати, как вам понравилось последнее состязание по прыжкам? - сверху вниз осведомился Опоссум, болтаясь на ветке вниз головой. 
- Слабовато, - откликнулся Кенгуру. - Наши были не в форме, а тут еще погода подкачала... 
- Нет, но все же было несколько дельных прыжков! 
О небе сразу как-то забыли. Опоссум и Кенгуру спорили о прыжках, Мешкопес, презиравший спорт за то, что он отвлекал умы от центральной проблемы питания, пытался перетянуть разговор в область насущных проблем. А Ехидна, которая тогда еще не была Ехидной, отчаянно подыскивала слова, в которых ее главная мысль прозвучала бы наиболее убедительно. 
- Вы просто не пробовали, - сказала она. - Если б вы хоть раз попробовали полететь, вы бы поняли, что это такое. 
Внезапно Кенгуру заинтересовался этой идеей. Это был чисто спортивный интерес, поскольку он ограничивался использованием крыльев в спорте, точнее - в прыжках на большие дистанции. 
- Тебе хорошо рассуждать, - сказал Кенгуру. - А как быть тем, у кого нет крыльев? 
- А вы б полетели? 
- Конечно, - сказал Кенгуру. 
- Еще бы! - ухмыльнулся Опоссум. 
- Не исключена возможность, - подтвердил Мешкопес. 
И Ехидна, которая тогда еще не была Ехидной, а была настоящей птицей, поверила им. Она распластала крылья и стала выдергивать из них перо за пером. 
- Это тебе, Кенгуру. Это тебе, Опоссум. Это тебе, Мешкопес. 
Она раздала свои перья, и сама осталась без ничего. Первым это заметил Опоссум. 
- Вы посмотрите на нее! - взвизгнул он и покатился от смеха с дерева. И все посмотрели и тоже покатились от смеха. 
Потому что птица, у которой выдраны перья, - не правда ли? - довольно смешное зрелище. 
- А когда же вы полетите? - спросила Ехидна, которая и теперь еще не была Ехидной. 
И сразу все вспомнили о своих перьях. 
Опоссум вставил себе перо в нос и полюбовался на себя в ближайшую лужу. Второе перо он заложил за ухо. Потом подумал и поменял эти перья местами. 
Кенгуру прыгал, размахивая перьями, но результаты были неутешительными - еще хуже, чем тогда, когда погода подкачала. А Мешкопес жевал перья и думал, что вряд ли они разрешат проблему питания. 
- Тьфу! - сказал Мешкопес и выплюнул невкусные перья. 
И все окружили ее, смешную, общипанную Ехидну, которая все еще не была Ехидной, и стали над ней потешаться. 
- Ну! - говорили они. - Чего ты сидишь? Лети в свое небо! 
А она не могла полететь, потому что у нее больше не было крыльев. 
Тогда Кенгуру поддел ее ногой и подбросил вверх, чтобы она полетела. И все сразу стали ее подбрасывать, а она все падала и падала назад, потому что у нее больше не было крыльев. 
- Да она же сама не умеет летать! - крикнул Опоссум. - Сама не умеет, а еще учит других! 
Небо и земля мелькали в ее глазах, смешиваясь в сплошную серую массу. И она подумала, что, может быть, действительно неба нет, а есть только дождь и слякоть, и эти ноги, которые пинают и швыряют ее? И, может, прав Опоссум, и прав Кенгуру, и прав Мешкопес со своей проблемой питания? 
Вот тогда, в этот самый момент, Ехидна стала превращаться в Ехидну. Она забилась в темную норку и старалась никому не показываться на глаза. Она научилась принюхиваться ко всему, как Мешкопес, и в случае чего сворачиваться клубком, как Опоссум. 
И вместо крыльев у нее появились колючки, острые колючки, совершенно бесполезные в небе, но порой очень нужные здесь, на земле. 
1966 
Я БЫЛ ТАРПАНОМ 
Я был тарпаном. Нас был целый табун, и мы неслись по степи, перемахивая через холмы и овраги. Земля пролетала у нас под ногами, и мы были свободны от нее, от земли, и от неба, стынущего над головой, и от скучного долга возвращаться домой, на конюшню. У нас не было дома, у нас ничего не было, чем стоило дорожить на земле. 
Мы неслись между степью и солнцем, испепеляющими друг друга вечным жаром любви, а может быть, ненависти. Мы неслись между двумя огнями, как стрела, пущенная нам вслед, или пуля, летящая нам навстречу. И на закате, когда, изнемогая, солнце и степь склонялись друг к другу, мы одни не чувствовали усталости. 
Мы ничего общего не имели с мустангами, с этими в прошлом домашними лошадьми, которые отказались ходить в узде, но не смогли отказаться от многих старых привычек. Мы никогда не были домашними. Мы всегда презирали узду, даже если она была из чистого золота. 
Мой друг Белогрив, который лучше меня разбирался в жизни, не раз говорил: 
- У послушной скотины сена полные закрома, но ноги ее опутаны толстой веревкой. Желудок у нас один, а ног вон сколько, о чем же мы должны больше думать? 
И, вместо ответа, Белогрив отрывал от земли свои ноги и уносился в степь, увлекая нас за собой. 
Белогрив был самым лучшим из нас. Это понимали все, особенно Рыжая Кобылица. 
Сейчас даже странно об этом вспоминать. Белогрива давно нет, и давно нет Рыжей Кобылицы, и из всех тарпанов остался только я, да и то этому никто не поверит. "Тарпан? - спросят. - А что это такое - тарпан?" 
Но я был тарпаном! И Рыжая Кобылица - это не выдумка, потому что мы ее любили все, все до одного - до того одного, которого она любила. 
И, конечно, это был Белогрив. 
Та ночь застала нас посреди степи, и мы жались друг к другу, стараясь укрыться от зябкого ветра. И тут я увидел, как Рыжая Кобылица подошла к Белогриву и положила ему на спину свою красивую голову. 
- Холодно? - спросил Белогрив. 
- Нет, - она сказала и закрыла глаза. 
- Устала? - спросил Белогрив. 
- Нет, - сказала Рыжая Кобылица. 
И вот Белогрив, который так хорошо разбирался в жизни, на этот раз стал в тупик. 
- Тогда я не понимаю... - сказал он и замолчал. 
Рыжая Кобылица не отходила от него, и голова ее была у него на спине, и глаза ее были закрыты. 
Мы все, сколько нас было в табуне, смотрели на них, но никто не решился им помешать.