По теченью и против теченья… (Борис Слуцкий: жизнь и творчество)

 
 
Каждой точкой. Каждой развязкой.
 
Каждой топью холодной и вязкой,
 
беспощадная, словно война,
 
на себя намекает она.
 
 
 
 
Тем не менее солнечным светом,
 
на вопросы — не медля — ответом,
 
круглосуточным тяжким трудом
 
от нее отбиваюсь. С трудом.
 
 
 
 
Я ее словно мяч отбиваю.
 
Вскачь, стремглав, впопыхах забываю.
 
Отгоню или хоть отложу
 
и по нормам бессмертья пишу.
 
 
Поэт осознает необходимость еще успеть сделать многое, «в месяцы уложить года». Его одолевают вопросы: «Доделывать ли дела?», «Можно ли обойтись без меня?». Он задумывается «о вечности», но понимает, какое счастье «хоть денек урвать», что «обаятельней лозунг: “Хоть день, да мой!”».
В эти месяцы Слуцкий пишет не только о смерти Татьяны. Он пытается уйти от личной потери к темам историческим, общечеловеческим, но и там не может избавиться от ощущения трагизма, едва ли не отчаяния. Так возникают «Родственники Христа» («Что же они сделали // с родственниками Христа?… что же они сделали с жителями простыми, // мелкими ремесленниками и тружениками земли? // Может быть, всех собрали в ближайшей пустыне, // выставили пулеметы и сразу всех посекли?»), «Продленная история» («Снова опричник на сытом коне…»), «Царевич» («Кровь одной лишь кровью мешая, // жарким, шумным дыханьем дыша, // Революция — ты Большая. // Ты для маленьких — нехороша»), «Харьковский Иов» (баллада об «украинском Пикассо» Ермилове, чьи фрески погибли во время войны: «В первую послевоенную зиму // он показывал мне корзину, // где продолжали эскизы блекнуть, // и бормотал: лучше бы мне ослепнуть — // или шептал: мне бы лучше оглохнуть»).
Но и надежда вспыхивает на его «белеющих в ночи листах». Он пишет «Городскую старуху», «Баскетбольный рост», «Себастьян» (балладу о «революционном эсэсовце» Себастьяне Барбье, который помогал ему в конце войны вещать на немцев), стихотворение о школьном учителе Соломоне Фрадкове («… Учитель был многосемеен»).
Эти стихи, написанные на нейтральные темы, не связанные непосредственно с постигшим Слуцкого горем, казалось бы, свидетельствовали о том, что Слуцкий прошел критическую точку депрессии, что наступил перелом и кризис миновал, что вновь, как в конце сороковых, поэзия оказалась эффективным лекарством. На это надеялся и сам Слуцкий.
 
 
У меня болела голова,
 
Что и продолжалось года два,
 
Но без перерывов, передышек,
 
Ставши главной формой бытия.
 
О причинах, это породивших,
 
Долго толковать не стану я.
 
 
 
 
Вкратце: был я ранен и контужен.
 
И четыре года на войне.
 
Был в болотах навсегда простужен.
 
На всю жизнь — тогда казалось мне.
 
 
 
 
Стал я второй группы инвалид.
 
Голова моя болит, болит.
 
 
 
 
................................
 
 
 
 
Как я выбрался из этой клетки?
 
Нервные восстановились клетки?
 
Время попросту прошло?
 
Как я одолел сплошное зло?
 
 
 
 
Выручила, как выручит, надеюсь,
 
И сейчас лирическая дерзость.
 
Стал я рифму к рифме подбирать
 
И при этом силу набирать.
 
 
 
 
.................................
 
 
 
 
Земно кланяюсь той, что поставила
 
На ноги меня, той, что с колен
 
Подняла и крылья мне расправила,
 
В жизнь преобразила весь мой тлен.
 
 
 
 
.............................................
 
 
 
 
Кланяюсь поэзии родной,
 
пребывавшей в черный день со мной.
 
 
Тогда — спасла, выручила, подняла с колен. Теперь надежда таяла с каждым днем. После «светлого» стихотворения «И пух и перо» —
 
 
Ни пуха не было, ни пера.
 
Пера еще меньше, чем пуха.
 
Но жизнь и трогательна и добра,
 
как в лагере геодезистов — стряпуха.
 
 
 
 
Она и займет и перезаймет,
 
и — глядь — и зимует и перезимует.
 
Она тебя на заметку возьмет
 
и не запамятует, и не забудет.
 
 
 
 
Она, упираясь руками в бока,
 
с улыбкою простоит века,
 
но если у нее в котле полбыка —
 
не пожалеет тебе куска.
 
 
 
 
А пух еще отрастет, и перо
 
уже отрастает, уже отрастает,
 
и воля к полету опять нарастает,
 
как поезда шум в московском метро… —
 
 
Слуцкий пишет стихотворение «Когда ухудшились мои дела» — горькое признание того, что даже поэзия не может ему помочь:
 
 
Когда ухудшились мои дела
 
и прямо вниз дорожка повела,
 
я перечел изящную словесность —
 
всю лирику, снискавшую известность,
 
и лирика мне, нет, не помогла.
 
 
 
 
Я выслушал однообразный вой
 
и стон томительный всей мировой
 
поэзии. От этих тристий, жалоб
 
повеситься, пожалуй, не мешало б
 
и с крыши броситься вниз головой.
 
 
 
 
Как редко радость слышалась и смех!
 
Оказывается, что у них у всех,
 
куда ни глянь, оковы и вериги,
 
бичи и тернии. Захлопнув книги,
 
Я должен был искать других утех.
 
 
Стихи 1977 года свидетельствуют о том, на каком высоком уровне поэтического мастерства и совестливости, на какой глубине чувств обрывается творчество Бориса Слуцкого. От того, что сам поэт это сознает и видит себя висящим над бездной, трагизм их только усиливается.
 
 
Ну что же, я в положенные сроки
 
расчелся с жизнью за ее уроки.
 
Она мне их давала, не спросясь,
 
но я, не кочевряжась, расплатился
 
и, сколько мордой ни совали в грязь,
 
отмылся и в бега пустился.
 
Последний шанс значительней иных.
 
Последний день меняет в жизни много.
 
Как жалко то, что в истину проник,
 
когда над бездною уже заносишь ногу.